?

Log in

No account? Create an account

КРИСТИНА



   Она позвонила ему по сотовому.

- Привет, Ефим. Как поживаешь?
- А с кем разговариваю?
    Оказалось - одноклассница. Учились вместе с первого по одиннадцатый класс. Рябинкин помнил её сначала сопливой девочкой, задиравшей мальчишек, потом – девушкой, пропахшей парижскими сигаретами и духами. Прочитала о нём в интернете. Сыщик! Он как раз сейчас нужен. Только-только похоронила мужа. Тридцати семи лет от роду. Заключение медиков: сердце не выдержало перегрузок. А она не верит, хоть убей.
    Всё понятно. Женщине понадобились его услуги. Ефима в городе мало кто знает. Газеты ни гу-гу. Работой не перегружен. В сети могла перепутать с кем-либо. Мало ли однофамильцев?
    Встретились в парке, где стеной стояли широколиственные клёны. Облако сногсшибательного запаха. «Вселенная – как с грядки огурец», - вспомнился детективу чей-то стих. Шикарная мамзель. Лишь слегка изменилась с выпускного, когда виделись в последний раз. Те же синие глаза, та же короткая стрижка. Льняные волосы, которые по-прежнему не красила. Бриджи и майка, да ещё морщинки в уголках глаз – вот и всё новое, что Ефиму удалось разглядеть. Чувствовалось также спокойствие молодой самки, безошибочно знавшей, чего требуется мужикам.
    Присели на скамейку. Кристина не стала мямлить второстепенное.
- Я заплачу, сколько скажешь. Мне нужна твоя помощь. Недавно помер скоропостижно супруг. Был здоров, подобно быку. На работу поехал как обычно, а оттуда – в морг. Ни на что не жаловался, заметь. Конечно, - Кристинины глаза приобрели тёмно-грозовые оттенки, - нервотрёпки у него с избытком. Ты, может, слышал: мой супруг – директор швейной фабрики. Ей почти сто лет, и благодаря ему она на плаву.
    Рябинкин ворошил закулисья памяти, посвящённые местной номенклатуре. Он вспомнил швейную фабрику, производившую шинели для армейских командиров. Её должны были закрыть. Появился пробивной, энергичный директор, перепрофилировал и сохранил производство. Основную массу рабочих все-таки уволили, а это, как правило, женщины. Где востребованы швеи? Большая часть осталась не у дел. Туда ткнутся, сюда – либо занято, либо нужны другие специальности. Переучиваться поздно. В результате недовольных новым руководством хоть отбавляй. Сыщик с удивлением припомнил: директор по национальности азербайджанец. Кристина как будто предчувствовала его следующий вопрос:
- Да, он  азер, однако нашенский. Родители всё время здесь жили, гражданство у них российское. Раньше муж работал директором рынка.
    Для Ефима в своё время явилось неожиданностью то, что она выскочила замуж за кавказца, словно других парней не хватало. В классе Кристина не имела соперниц. Удачное сочетание синих глаз и светлых волос действовало неотразимо. «Неисповедимы пути Господни», - подумал детектив, приступая к наиболее щекотливому моменту встречи.
- Я заключаю с клиентом типовой договор. Заверяем его официально. Безвозвратный аванс составляет половину полной оплаты. Ты согласна?
- Да, я готова на всё. Когда деньги?
- После заверения – аванс. С выполнением условий договора – вторая выплата.
- Тогда пойдём сейчас и оформим.
    Она просмотрела два экземпляра договора, указала паспортные данные и поставила на каждом подпись с расшифровкой. Когда Рябинкин возвратился домой, у него на руках оказалась приличная сумма денег и, как водится в удачных случаях, более-менее приличная еда. До встречи с однокашницей сыщик сидел на мели. По привычке он сходу обратился к интернету и узнал, что Гейдар Малиев пользовался уважением диаспоры (зародившимся, по всей видимости, на рынке) и при этом испытывал нелюбовь сограждан как представитель буржуазии. Швейную фабрику он действительно спас от закрытия, однако там теперь числилось всего два десятка работниц. Столько же не были оформлены по Трудовому кодексу. Оплата зависела от произвола начальства. Несогласных могли выставить за ворота. Фабрика принадлежала иностранной фирме, Малиев имел обычную для функционера зарплату. Сыщик подосадовал, что не поинтересовался у Кристины, сколько получал супруг. Надо полагать, побольше, чем на рынке, иначе не стал бы менять шило на мыло. Ездил на престижной модели BMW чёрного цвета. О жене в сети ни слова.
    Заправившись принесёнными продуктами, обмозговал на диване имеющиеся факты. Насильственная смерть в сем случае вполне вероятна. Кавказское здоровье, расцвет сил – и вдруг морг. Тут очевидная не состыковка. С другой стороны, официальное следствие никакого криминала не обнаружило. Попал человек в стрессовую ситуацию и скончался. Что за ситуация – вот вопрос. Если человек лишь наёмный менеджер, то что он мог принять близко к сердцу? Надо, не откладывая, побывать на фабрике.
    Ефим ногами попал не глядя в стоящие возле дивана туфли, сунул в левый карман мобильник, в правый – пистолет и некоторое время спустя уже стоял у фабричной проходной. Ограда и охрана внушительные, за ними – долбаный бардак. Тоненькая секретарша в бриджах и кофточке сказала сыщику мало заслуживающего внимания. Она здесь новичок, её задача – соединить звонящего с шефом, если обращается по делу; отфутболить, если по пустяку. Отпечатать вовремя приказ да оформить поступление на работу либо увольнение. Бухгалтера у них нет. Своей сети для гаджетов - тоже. К интернету подключён лишь компьютер директора. В тот день шеф чувствовал себя как обычно. Поздоровавшись, прошёл к себе.
    Исполняющего обязанности на месте не оказалось. Детективу удалось зорко оглядеть начальственный кабинет. При этом ничего заслуживающего внимания не обнаружил. Окна старинные; не заменили их, скорей всего, из-за экономии. Фрамуга открыта, через неё поступал душный воздух с улицы. Ни кондиционера, ни вентилятора. Сбоку от кресла, на низкорослом столе, находились большой монитор, клавиатура и мышь.
- Духота тут, - сказал секретарше Рябинкин.
- Это днём. А с утра всегда прохладно.
- Жена Малиева часто здесь бывала?
- Кой чёрт принесёт её сюда? Чего она не видела?
- А что вы производите?
- Джинсы, легинсы, бриджи, майки – всё, на что спрос держится.
- Свои магазины есть?
- Нет. Мы заключаем договоры, в том числе с директорами рынков.
- А электронную почту на имя директора я могу посмотреть?
- Нет. Я не знаю пароля, и исполняющий обязанности, думаю, тоже. Даже если и знает, вряд ли разрешит. Производственные секреты.
    Секретарша улыбнулась, и Ефим впервые заметил, какие широкие у неё бёдра, а глаза - цвета сдохшей в реке рыбы.
- Вы по утрам приносите шефу чай или кофе?
- Нет. Никогда об этом не просил.
«И не попросит», - с горечью подумал сыщик: прицепиться не к чему. Пришёл на работу и ни с того ни с сего ноги протянул.
- Расскажите, когда и как вы узнали о смерти директора.
- В четверть одиннадцатого заглянула к нему с бумагой для подписи, а он лежит – голова на столе. Я закричала. Из соседнего кабинета прибежала наш делопроизводитель. Мы убедились: директор мёртв, позвонили в полицию.
- Бухгалтера нет?
- Нет. Главные расчёты производит начальник. И смету составляет тоже.
- Могу я поговорить с делопроизводителем?
- Конечно. Пойдёмте, я вас провожу.
    Светлые глаза вроде бы заполнила насмешка. Рябинкин поплёлся вслед за ней. Что ещё оставалось делать?
    Женщина средних лет. Длинные чёрные волосы, схваченные диадемой. Дремучий акцент. От неё не добился вообще ничего вразумительного и, раздосадованный, вышел из административного здания.
    «Нет, это, видать, не тот путь, который ведёт к цели. Он шаг за шагом пройден операми. Надо отыскать какую-то свежую нить», - подумал сыщик. Не очень приятно вникать в дела азера. Торгашей, сбыт шмоток Ефим недолюбливал. Однако деньги ему платили как раз за неприятное либо рискованное.
    В списке уволенных работниц, вывешенном на доске объявлений возле администрации, детектив приметил одну распространённую русскую фамилию. Женщину звали Антониной. Ни адреса, ни телефона. Решил попытать счастья и заглянул в ближайшее почтовое отделение. В городском телефонном справочнике улыбнулась удача. Имя бывшей швеи, по нынешним временам, редкое. Сомнений быть не могло: она.                        
    Позвонил по сотовому. Откликнулась не сразу. Так и так, хотелось бы встретиться. Журналист. Собираю материал для гламурного женского издания. Интересуют работницы фабрики и директор. Короче, договорились. Детектив поехал к Антонине, живущей на другом конце города, в самом охвостье конца. «Наездись оттуда на фабрику, если нет BMW», - невесело усмехнулся сыщик.
Двухэтажный дом напомнил инвалида. Крыльцо одного подъезда разрушилось, другое уцелело. Перекос сразу бросился в глаза. Внутри стены цветасто расписаны номерами телефонов и приглашениями на секс. Второй этаж – здесь жилище бывшей швеи. Дверь в квартиру приоткрыта. Рябинкин как воспитанный человек постучал костяшкой указательного пальца и вошёл.
Женщина в одиночестве сидела на кухне, перед ней – початая бутылка водки.
- Ты проходи, милок, - приветливо сказала она. - Давно тебя жду. В трёх соснах заблудился?
- Был грех, - смутился гость.
- Да ты не красней, присаживайся. Налить стопочку?
    Ефим отказался, сославшись на должностные заботы. Дескать, дернула нелёгкая пообещать редактору горячий материал.
- Ну, ладно, коль так. Какое лихо тебя интересует?
- Производство и люди.
- Люди? Проданы мы, а кому – сам чёрт не разберёт.
- А что разбирать? Говорят, иностранной фирме.
- Давай выпьем по чуть-чуть.
    В очередной раз отказался; Антонина, поморщившись, отпила из стакана граммов пятьдесят.
- Я вот на бобах, а выпить хочется. Душа-то живая, ковылять как-то надо.
    Хозяйка закусила малосольным помидором и продолжила рассказ.
- Иностранной-то иностранной, да у директора тоже тридцать процентов. Все об этом знают. Сквалыга, когда ещё на рынке ошивался, купил.
- За что вас протурили?- поинтересовался Рябинкин.
- Как за что? За это самое, - икнув, кивнула на стол. - Мужика нет, дети разъехались. Как мне не выпить, если Бог пошлёт чекушечку?
    Ефим решил, что она не слышала о смерти начальника, а его такая неосведомлённость устраивала.
- Сколько вы получали в месяц?
- Я ведь без оформления. Сколько давали, столько и брала. Получалась треть от обычной зарплаты. Ну я шмотки сама себе шью, на них не надо тратиться.
- Серьёзно вкалывали?
- Много, но хоть что-то имела с того, а нынче у разбитого корыта.
    Антонина сделала ещё пару глотков. Когда-то красивое лицо покраснело, на лбу вспухла синеватая жилка.
- Он, черный чёрт, немало наших денежек прикарманил. А ты и не рыпнешься, иначе на другой день на фабрику не пустят. Хоть по миру иди.
- А жену его вы хоть раз видели?
- Как же, видела. Красивая, душистая. Наб***овала пузо, аборт тайком сделала. Об этом каждая сорока трещит, а ему хоть в очи ссы.
    Очень не хотелось гостю углубляться в тему, где могли жить лишь замшелые сплетни, в то время как у него задача чёткая. Однако сыщик почувствовал: подвыпившую женщину не так-то легко остановить, да и могло всплыть в её откровениях нечто существенное.        
- Своих детей у них нет?
- Нет. Бездетный он. Швеи проверили. Одна дала без предохранения, другая тоже. Пусто. Вот так-то, милок. А ты твердишь, что бабы глупые.
    Гость возражать не стал, боясь вызвать недовольство собеседницы. Она опять потянулась к стакану, допила водку и не спеша съела самый крупный помидор из лежавших перед ней на тарелке.
- Не слабые на передок, учти. Женщины всё делают с умыслом.
- Не крадут с фабрики?
- Не-е, стырить даже куска ткани невозможно. Тотчас выпрут и спрашивать не станут. Ну а шмотки для своих подешевле при случае можно купить. Это не на базаре, не в шопе.
    Детективу послышалось «в жопе», потому как лексика у Антонины отнюдь не паинька. Да и язык заплетался, захмелела. Прежде чем смотаться, хотелось выведать ещё кое-что.
- А спортом он занимался?
- Начальник-то? Да он шмоточник, крохобор, зачем ему спорт? Только азеров брал торговать, отсюда пошло – азеровский рынок. Потом закон вышел: пусть свои граждане торгуют. Он к тому времени уже акций накупил и на фабрику слинял.
- Туда тоже лишь азербайджанок брал?
- Не-е, брехать не буду. Там надо, чтоб мастерица была.
    Хмель довершал своё дело. Антонина стала зевать. Ей хотелось, видимо, в постель, как визитёру – поскорей оказаться на улице. Поспешил распрощаться и уйти, причем дверь в квартире так и осталась открытой.
    «Совсем баба из колеи выбилась, - размышлял Рябинкин. - И дом этот тоже выбился из колеи. Даже домофона в подъезде нет. Насрут бомжи раз-другой на лестничной площадке, тогда, верно, сделают».
    В голове поселилась странная пустота. Сегодня столько услышал неизвестного, и вроде бы одна мысль сожрала другую. Кто мог лишить Малиева жизни? Женщины, которых увольнял? Как это сделать, если он живым и здоровым прошёл в кабинет на третьем этаже? Открыта фрамуга? Ну и что? Если бы кто-то ухитрился через неё пролезть и умертвить, оперативники такого ловкача быстро вывели б на чистую воду. Не удивительно в этой связи, что и вскрытие ничего не дало. Компьютер… Здесь вырисовывался какой-то контур, не очень чёткий, правда. Почтовый вирус мог уничтожить важные документы. Бухгалтера нет, документовед по-русски ни бе ни ме ни кукареку. Однако Малиев не похож на лоха. У него наверняка отдельно хранилась копия каждого документа. Скажем, на флэшке в восемь гигов.            
    Ефим чувствовал: Антонина сказала ему среди пустяков нечто важное. Но что? Он ехал в полупустом троллейбусе, глядя в окно. Мелькали названия гипермаркетов и бутиков. Стали попадаться авто дипломатов с красными номерами. Девичьи тела бесстыдно вылезали из юбок и маек. Высокие здания и нагретый, расписанный разношёрстной рекламой асфальт тротуаров. Зелёные кресты аптек. «Родильное отделение…»  Дальше не успел прочитать, однако и этого достаточно: догадка не заставила себя ждать. Наб***овала пузо... Если не брехня, то тогда должен быть виновник б***ства, проще сказать, любовник Кристины. Почему аборт? Развелась бы с благоверным, сошлась с хахалем-трахалем и растила преспокойно чадо. Нет, поспешила избавиться от зародыша. Вот и морщинки возле глаз… Просто так ничего не бывает.
    Нужно выяснить, что досталось ей после смерти супруга. Нельзя исключать: именно тут зарыта собака. После развода с Малиевым она могла получить не так уж много. И хотя Кристина прежде не была падкой на деньги, времена меняются. За ней маячит друг сердца. Он в данном случае мог проявить корысть. Впереди – почти новенькая BMW. А при разводе она досталась бы мужу.
    Дома Рябинкин опять полез в интернет. Искал целенаправленно и упорно. Директор долбаной фабрики оказался небедным, числясь даже в рейтинге экономического журнала. Не в начале, даже не в середине списка, но все-таки среди доподлинных тузов. Попробуй туда попади! Сколько для этого надо провернуть изощрённых махинаций?
    Смерть неожиданная – значит, всё состояние при отсутствии завещания естественным образом уплывало к жене. Она убедилась: у них не будет детей, и шла напролом. Зачем ей тогда понадобился детектив и вираж с перелопачиванием прошлого? Ну риск не ахти какой великий. Сыщик все-таки однокашник. Да и ей показалось, бесспорно, что до истины докопаться невозможно. Она таилась где-то в её чреве. Кто полезет туда? Ефим, не испугавшись темноты, полез. Помнил Кристину самовлюблённой и шустрой, с задорно торчащими под школьным платьицем сиськами. Неужели только деньги заставили выйти замуж за азера?
    Дотошно обдумывала свои шаги. Теперь – на пару с любовником. Задача его, Рябинкина, - подтвердить: бывший супруг Кристины волей Божией помре. Той смертью, от которой никто из живущих под небом не застрахован. Кристина чиста, молода. Ничто не мешает ей выскочить второй раз замуж. Крепкий, носящий в генах кавказское долголетие муж уже не сможет воспрепятствовать неизбежному.
    Ефим набрал Кристинин номер.
- Ты не занята?
- Нет.
- Встретимся в парке?
- Хоть сейчас.
- Захвати вторую часть моего гонорара.
    После этих слов детектив выключил сотовый.
    Он сидел на прежней крашеной скамейке, где одна рейка синяя, другая – красная. Терпеливо ждал. Кристина задерживалась. Наконец за спиной послышался знакомый голос, и приторный запах вновь взял его в плен. Бывшая одноклассница появилась совсем не с той стороны, откуда он ожидал. За ней виднелась светлая, элегантная иномарка. Женщина докурила тонкую сигарету и швырнула окурок в урну.
- Большой пробег? - кивнул сыщик в сторону авто.
    Она назвала цифру, из которой стало ясно, что это, скорее всего, подарок супруга.
- Ну, что разнюхал, Ефимушка?
    Сладкое парижское облако присело рядом с ним.
- Всё подчистую.
- Надеюсь, твои выводы подтверждают официальную версию?
- Боюсь, что нет.
    Синие озёрца превратились в мутные лужицы.
- Как это понимать?
- Твоему мужу поспешествовали.
- И кто его так ловко прибрал?
- Ты, Кристиночка. Утром он обычно выпивал чашку чая. Ты добавила туда одну лишь каплю, без цвета и запаха. Муж ничего не почувствовал. И не мог почувствовать. Яд действует не сразу. И не оставляет следов.
- Фэнтези.
- Брось притворяться. Я не трачу зря слов. Ты думаешь, забыл, что твоя мать работала в аптеке и ты от неё многому научилась. Удивляюсь только - не стала провизором.
    Ефим заметил, как угрожающе уменьшилось лицо одноклассницы.
- Ты принесла заработанные мной деньги?
    Дрожащей рукой она открыла сумочку, стоящую на коленях, и выхватила из неё пистолет.
- Ты это оставь, - слегка побледнел сыщик, - мой пистолет из кармана уже смотрит в твоё сердце. Предусмотрительность – моё хобби, Кристина. Гони гонорар.
    Она спрятала пистолет в другое отделение сумочки. Кто знает, умеет ли эта сучка стрелять?! Может, припугнуть хотела. Впрочем, чужая душонка – потёмки.
    Парижское облако протянуло Ефиму несколько купюр. Он пересчитал их и сказал:
- Не бойся. Я никому не скажу ни слова.

2011

Русские, назад!

                                                                                                                         

                                                                                                                                          (детектив)

   Ефим встретил возле своей двери высокого молодца с ясными глазами и в светлом костюме.
- Рябинкин? - спросил незнакомец.
Сыщик, открывая дверь, кивнул головой.
- Зайдёте?
- С вашего разрешения, - негромко ответил визитёр.
Комната, когда в неё вошли двое, показалась совсем крошечной. Незнакомец выше ростом, зато Ефим плотнее. Возраст у них примерно одинаковый. Между диваном и кроватью кое-как уместился в изголовье журнальный столик, на котором лежала газета «Совершенно секретно».
- Вы, верно, хотите предложить мне работу?
- Да.
- Среди моих условий безвозвратный аванс.
- Слышал о нём и согласен. Меня устраивает также и то, что вы дотошно выполняете договор.
- Это как повезёт. Раз на раз не приходится.
- У меня необычное дело, скорее всего, с политической подоплёкой.
    Детектив предложил гостю сесть на диван, а сам расположился напротив на кровати.
- Слушаю вас.
- Вчера какой-то отморозок шлёпнул моего лучшего друга. Он уже хотел открыть дверь «Жигулей», как раздался выстрел. Стреляли с близкого расстояния, пуля попала в сердце. Тем не менее убийца снова выстрелил, на сей раз в голову. Прибывшие на место преступления оперативники обнаружили ещё не остывший труп.
- Есть подозреваемые?
- Сколько угодно. Мой друг накануне выборов возглавил партию патриотической направленности. Шансы пройти в Думу у него минимальны, однако на прошлую кампанию их не было вообще. Приятель сумел привлечь симпатии избирателей. И суть не в популярности, а в предложенном ряде смелых решений назревших проблем. Так что у него имелись и завистники, и противники. Я не знаю, кого подозревать. Вам плачу деньги за то, чтоб отыскали убийцу. Вдохновителей найдём сами.
- А как официальное следствие?
- Оно идёт в обычном русле. Ваша задача – не пересекаться с ним, уступать, что называется, дорогу, обо всём докладывать мне.
- Можно осмотреть место преступления?
    Клиент выразил готовность отвезти сыщика туда, где недавно лежало тело приятеля. Приехав на место, выходить из автомобиля не стали: стремились не привлекать внимание публики, спешащей к метро. Политика застрелили на тротуаре, возле которого находился его жигулёнок. Пуля вошла в сердце сзади. Вторая попала в переносицу. Стреляли из одного пистолета. Он успел взяться за ручку дверцы, что помогло повернуться лицом к убийце. Где стоял стрелявший? Клиент промолчал. Ефим понимал, насколько важно найти правильный ответ на этот несложный вопрос. Слева вывеска аптеки, справа – особняк известного писателя девятнадцатого века. Между ними – газетный киоск.
    «Неужели он стоял открытым?»- подумал сыщик.
- На замке был, - будто угадав его мысль, пояснил заказчик.
- Позиция за киоском самая удобная.
- Удобная. Легче смыться незамеченным. Ближайшая пятиэтажка метрах в семидесяти, да и стоит к киоску боком. Загвоздка такая: никаких следов от обуви обнаружить не удалось. Не на воздушном же шаре он прилетел?
- А с тротуара не мог выстрелить?
- Мог, но в таком случае должны быть свидетели.
- А где жил покойный?
- Недалеко отсюда. У него весьма скромная квартирка. Сейчас она опечатана, и не мне эту печать срывать. В штаб-квартиру партии я могу вас свозить. Там есть его кабинет.
    Мы поехали в потоке авто к штаб-квартире мало кому известного общественного объединения. Речь шла о заштатной трёшке в хрущёвке, о чём свидетельствовал рекламный плакат на окне. Новый лидер обращался к пёстрой толпе с речью. Люди в ней - самые разные: и хорошо одетые, и напоминающие своими шмотками бомжей. За плечами у оратора развевался трехцветный флаг.
    С помощью домофона открыта дверь подъезда. Ключ отпер штаб-квартиру. Дверь в комнату, бывшую кухню, снабжена дощечкой с надписью: «Председатель». Она тоже заперта. Молодой человек одним из своих ключей открыл её. Затхлый воздух заставил вошедших поморщиться. Приятель покойного хозяина тут же открыл форточку. Ворвалась струя свежего воздуха. Компьютер на столе, казалось, занимает немного места, и все-таки в кабинете не только яблоку негде упасть - негде ступить, не на что присесть. Всё завалено дисками, плакатами, листовками. На стене гимн Москвы, отпечатанный синими буквами.
- Не будет ли на рабочем столе какой-либо подсказки?
- Нет, он редко пользовался компьютером.
    Ефим попросил разрешения взять с собой несколько плакатов и листовок. Клиент без запинки согласился, потому что это - начало конкретного расследования. Подбросить детектива до дома не решился. Так можно чересчур засветиться. Тот возвращался на трамвае.       
    Съел на кухне после подогрева котлеты, выпил два стакана чаю. Потом отдохнул малость от привалившей нежданно-негаданно работы. Полежал бездумно на диване, после чего, положив под голову подушку, взялся изучать принесённый с собой материал. Плакаты однообразны, листовки представляли собой пересказ партийных документов. Офигительная скукотень. Бледная тень Жирика. И все-таки одна листовка с заголовком «Русские, назад!» заинтересовала сыщика. Чёрным по белому написано, что члены всех ячеек единодушно поддержали лидера, высказавшегося за изменение Конституции. Он предлагал уравнять в правах все субъекты федерации, оставив лишь области. Подобное имело место при царе, оправдало себя и без всяких оснований похерено. Политик предложил недвусмысленно закрепить в законе бесплатное медицинское обслуживание и бесплатное образование, что прижилось при советской власти, а ныне стартовало к забвению. Планы ясные, однако автора могли обвинить недруги как справа, так и слева. Дескать, нет экономической целесообразности. Хоть бы так перекантоваться в сутолоке дикого миропорядка. Изменить Конституцию - не пить дать. Надо провести референдум, который означает солидные расходы из бюджета. «Русские, назад!» звучит вызывающе. Могли ли за это убрать перспективного деятеля? Сомнительно. Ведь в предвыборной толчее чего только не говорят, чего не обещают!
    Интернет выдал о бывшем лидере суперские сведения. Они касались личной жизни и смахивали на брехню. Политическую платформу почти не затрагивали. Ефим радовался, что прихватил листовку, подтверждавшую: молодец поплыл против течения. Детектив на секунду представил, как он заходит в ближайший подъезд пятиэтажки и обнаруживает на чердаке пистолет. Он стряхнул наваждение. С такого расстояния даже снайпер не попадёт в сердце. Без винтовки с лазерным прицелом, конечно. Это не тот случай, когда отправили к праотцам президента Кеннеди. Здесь всё мельче, грубее.
    Любопытные сведения попались про бывшую жену убитого, который старше её на три года. До замужества якшалась с экстремистской молодёжью. Дерзкий мальчишеский взгляд. Неприметные сиськи. Бесстыжие похвалы в откликах на статью о ней. С будущим супругом познакомилась на тусовке. А вот партии отказали в регистрации.
    В отличие от мужа сохранила к ней принадлежность. Он перебежал к другим товарищам. Вероятно, это подстегнуло развод. По интернету гуляла сплетня, будто партбосс - её давнишний любовник. Придётся во что бы то ни стало посетить их вертеп. Журналистская легенда не подойдёт. Её живо разоблачат. Лучше изъявить желание ближе познакомиться с теневым общественным объединением. Никаких предварительных звонков.
    Остаток дня Рябинкин посвятил неформалам. Пришлось даже участвовать в акции протеста против разгона задрипанного митинга, не разрешённого властями. Всю ночь преступал черту закона. Грешил против Бога и чёрта. Дрых на следующий день до двенадцати, после чего попросил клиента о встрече.
    Они сошлись на бульваре, где бестолково резвились дети. Присели на недавно высохшую после покраски скамью.
- Дело раскрыто, - сообщил сыщик.
- Так скоро?
- И однозначно. Вот что подтолкнуло меня к раскрытию загадки.
    Ефим протянул заказчику листовку, похожую на ту, что принёс вчера домой. Крупными буквами надпись: «Русские, вперед!». Написавший призывал учредить новый порядок. Защитить нацию от вымирания и вырождения, мобилизовав здоровые силы. Автор листовки - женщина.
- Бывшая половина выдала оборотную сторону?
- Нет. Это бывший муж выдал оборотную. Здесь – лицевая сторона. Мамзель сочла обидой выпад недавнего супруга. Крутые дружки лет десять назад научили её неплохо стрелять. Стоит ли удивляться, что сделаны два смертельных выстрела?
- А почему следов тютю?
- Туфли на шпильках. Кто мог догадаться, в чём был стрелок? Кандидат в депутаты повернулся – значит, в последнюю секунду узнал близкого человека, свою несгоревшую любовь.
- И она смогла его так хладнокровно кокнуть?
- Смогла. Орудие убийства эта чокнутая спрятала в бачке, привязав к груше. После развода она жила у подруги, которую мне удалось разговорить. Сейчас преступница слиняла за бугор. Вот всё, что от неё осталось.
    Рябинкин протянул клиенту небольшой, будто игрушечный, пистолет.

2011

АНОМАЛИЯ

ОБЛАКО В ШТ МАЯК.jpg

Не так давно Ефим Рябинкин был уполномоченным по делам несовершеннолетних. Два отдела объединили, и ему пришлось переквалифицироваться. Он решил попробовать свои силы в частном сыске. В новой ситуации имелись немалые плюсы. Теперь никто не торопил с отчётами, не отдавал приказы, не требовал безотлагательного исполнения. Можно расслабиться в любое мгновение рабочего дня. Новый детектив не обладал сколько-нибудь известным именем. За помощью обращались чаще пенсионеры да ещё женщины, когда хотели выследить загулявшего на стороне мужа. Поначалу охотно брался за подобные дела, потом они ему надоели. По большей части заканчивались новым сближением двух половинок, причем каждой казалось, что всё произошло без посторонней помощи. Платили скудно, и Рябинкин с тоской вспоминал регулярную зарплату в милиции.
Однако размеренной жизни пришёл конец. Случилось это поздним вечером, когда Ефим после просмотра теленовостей хотел отправиться на боковую. Семьёй он не обзавелся, более подходящего занятия не предвиделось. Вдруг в дверь несколько раз позвонили. В такое-то время? Рябинкин посмотрел на часы. Без четверти двенадцать. Не ошиблись ли дверью? Сыщик вытащил из ячейки цепочку, бесшумно убрал язычок замка. Перед ним стоял незнакомый мужчина.
- Чего вам надо? - не очень приветливо спросил хозяин гостя.
- Вы частный детектив?
- Да, в настоящий момент принадлежу к упомянутому сословию. У вас дело?
- Безотлагательное. Если позволите, я зайду.                                                                                 Сонливость Ефима как рукой сняло. Он впустил незнакомца в квартиру. Гость внушал доверие вполне обычной внешностью. Невысокий ростом, простоволосый, в сиреневом спортивном костюме. В однушке не так-то легко разместиться вдвоём. Зал одновременно служил кабинетом и спальней. Диван на ночь уже разложен, простыня постелена, однако за кухонным столом они побеседуют без помех.
- Чай будете?
- Нет, спасибо. Не до чаю. Не терпится быстрей ввести вас в суть.
- Хорошо. Давайте приступим. Итак?
- Дело загадочное, я не исключаю - необъяснимое. Живу на пятом этаже. Дверь железная с двумя замками повышенной секретности. Знаете, когда в квартире домашний кинотеатр, ноутбук, плазменный телевизор и масса иных дорогих вещей, лучше заранее похлопотать о надёжных запорах.
- Ну и что? Несмотря на хорошие замки вас ограбили?
- И да, и нет. Давайте обо всём по порядку. Случилось это два дня назад. Кто-то звякнул жене по мобильнику: недалеко от их дачи за городом пожар. Мы дорожим своим загородным коттеджем. Жена вообще без него жить не в состоянии. Почти каждый выходной мотаемся. Но то выходной, а была среда. Заводи машину, и всё тут! Это около девяти вечера-то. На ночь глядя? Час туда, час обратно. Да и жара с ума сойти. Даже на рынок лишний раз не хотелось вылезать. Жёнушка у меня, надо признать, упрямая, не поспоришь особо. Талдычит своё, ни в зуб ногой. Пришлось заводить машину. Я сам запер дверь на два замка, и мы налегке покатили. Если что, пожарников вызовем. Приезжаем. Действительно, лес поблизости горел. Несмотря на поздний час, сотрудники МЧС там были. Дача в порядке. Вокруг дым.  Мы знали, что где-то ещё болото горит. По телевизору передали. Непосредственной же опасности нет. Развернулись да и домой. Машину в ракушку поставил. Поужинали, легли спать. Наутро обнаружил пропажу.
- Плазменный уперли?
- В том-то и загвоздка, что нет. Ноутбук и домашний кинотеатр тоже на месте. Кошелек мой с банковской картой валялся на журнальном столике. Смартфон оставался здесь же.
- И тем не менее?
- Тем не менее у нас побывали незваные гости. Или гость. При полной сохранности всех вещей и документов исчезла мелочь. Книжка.
- Вот как? И что за книжка?
- В мягкой обложке. Почти брошюра с виду. Одна из первых книг Маяковского.
- Репринтное издание?
- Не репринтное, а прижизненное издание.
Ефим лет на десять моложе гостя и помнил репринтное воспроизведение книжки со школьных лет. Ее приносила в класс для ознакомления учительница литературы. Она рассказала о том, что цензор вымарал из поэмы «Облако в штанах», вошедшей в книжку, целые куски текста, и они были заменены многоточиями. Это первое издание произведения, сначала названного «Тринадцатый апостол».
- Насколько я знаю, к прижизненным изданиям русских футуристов сохраняется устойчивый интерес. Так что книгу могли похитить как солидную материальную ценность, перед которой перечисленные вами вещи бледнеют.
- Да, это так. Я знал её истинную стоимость, хотя привык к ней и почти не обращал внимания. Она находилась в книжном шкафу между солидными томами Гомера и Софокла.
- А почему вы уверены, что она исчезла именно в тот день, когда вы с женой в поздний час ездили на дачу?
- Накануне из-за аномальной жары мне захотелось перечитать ранние стихи Маяковского. Я прочитал самые короткие из них, меня стало клонить в сон. Поставил книгу на место и пошел в спальню. При нас ведь никто не рискнул бы забраться в квартиру. Значит, книга стояла на месте в то время, когда мы поспешно собирались за город.
- Похоже на то. Прижизненное издание поэта могли украсть как библиографическую редкость. Отсюда вывод: круг поиска расширяется. Что вы хотите от меня?
- Я хочу, чтобы вы нашли книгу. Она была в хорошем состоянии, и ценность её среди такого рода изданий у букинистов велика. Это первое. Второе заключается в том, что книга – подарок жены ко дню нашего бракосочетания.
- Богатая невеста?
- Отнюдь. «Облако в штанах» досталось ей от отца, неизменного поклонника творчества футуристов.
- Каков гонорар мне?
- Пятнадцать тысяч рублей – начальный, и двадцать пять тысяч в случае успеха.
- Нелегко найти иголку в стогу сена. Если меня постигнет неудача, аванс остаётся у меня?
- Разумеется. По рукам?
Ефим с лёгкостью согласился на предложенные условия, поскольку до сего дня работал за более скромные суммы. Они расстались довольные друг другом.
На следующий день Рябинкину предстояло осмотреть место происшествия, чтоб получить зримое представление о нём. Если заказчик прав, то «Облако в штанах» стырили во время его незапланированной вечерней поездки на дачу. Дверь закрыта на два замка. Если некто ухитрился сделать два дубликата, то тогда понятно, как он проник в квартиру. Чтобы получить дубликат, нужно иметь доступ к оригиналу. Предположим, он имел дубликаты и проник в квартиру. И что же? Вместо дорогой электроники, которую несложно сбыть, вор находит задрипанную книжечку, спрятанную между солидных томов, и похищает её. Свечи не дороже ли, чем игра? Многим нужна потрепанная временем книжица? В общем, масса вопросов, а ответ пока один. Скорее всего, визитёр (либо визитёры) знал, для чего он пришел, и не разменивался по мелочам. Небольшую книжку можно засунуть за пояс под рубашку, и, сколько ни присматривайся, её не заметишь. Проделать такой фокус с дорогим ноутбуком никак не удастся. Что уж говорить про домашний кинотеатр? Придя про себя к первому выводу, сыщик почувствовал уверенность, так как наметилась отправная точка для раскрытия мудрёной истории. 
На всякий случай Ефим прихватил с собой пистолет. Он был у него зарегистрирован, так что с этой стороны нет проблем. Отягощает карман? Да, но тут налицо равновесие: в другом кармане лежал многофункциональный мобильник. Сыщик во всеоружии явился ко вчерашнему гостю с ответным визитом.
Массивную железную дверь открыла дама бальзаковского возраста приятной наружности.
- Вы детектив?
- Да.
- Муж рассказывал о вас вчера. Проходите, пожалуйста. Он на работе, но я расскажу всё, что потребуется.
Рябинкин вошёл в квартиру и сразу ощутил разницу между обителью Бога и его скромного служки. Катакомбной пещерой представилась ему аккуратненькая однушка по сравнению с жилищем вчерашнего визитёра. Здесь просторная прихожая, превосходящая по размеру его зал. Меблирована она по элитному классу. Необычной формы трельяж, платяной шкаф, вделанный в стену. И все одного, бежевого цвета. На специальном столике находился монитор. Огромный экран отражал лестничную площадку, где он только что стоял. «Эх, детектив! – подумал Ефим, упрекая себя за невнимательность. - Заметил, что дверь из железа, а зрачок видеонаблюдения проворонил». Да, прямым ходом в такой рай не попадёшь.
- Садитесь, - пригласила хозяйка, указывая рукой на одно из небольших кресел возле журнального столика. Зал был сравним по площади с холлом шикарной гостиницы.
- Спасибо, - вежливо поблагодарил сыщик. Его поразило едва уловимое сходство с интонацией её мужа, но он промолчал. Бесспорно, два сапога - пара: и ростом, и возрастом, и неискоренимой интеллигентностью. Здесь тоже всё бежевое. Ефим решил: это любимый цвет хозяев. И ещё он вознамерился схватить быка за рога.
Миловидная хозяйка разместилась в кресле напротив. Большие глаза, излучающие синеву, казались какой-то аномалией среди однообразных оттенков, свойственных окружающим предметам. Смартфон на скатерти в золотистом корпусе. Ноутбук с бежевым морем на рабочем столе. Мальчишечья стрижка противоречила глубоким, глазуновским глазам.
- Скажите, у вас видеонаблюдение частичное или полное?
- Что вы имеете в виду под частичным?
- Оно ограничивается площадкой перед входом в квартиру?
-Так и есть. Единственная связь с внешним миром, и она находится под нашим контролем.
- Значит, в день злополучной поездки никто к вам не приходил?
- Никто. В одуряющую жару все предпочли сидеть дома с кондиционерами.
Ефимом стало овладевать тайное беспокойство. Он исподволь ощущал желание, чтоб у него тоже была такая жена. Нет, не богатство влекло его, происхождение которого - неусыпные заботы супруга. В глубине её глаз искрился не совсем обычный для молодой женщины ум.
- У вас есть дети?
- Да, двенадцатилетний сын. Он сейчас у бабушки. Когда стало дымить болото, мы отправили его в безопасное место.
Рябинкину стало неприятно от того, что у них есть ребёнок. Новое ощущение окончательно отгородило обворожительную хозяйку неприступным забором.
- Вы не хотите чаю или позавтракать? Наверное, торопились к нам.
- Нет, спасибо.
Он попал в знакомую колею. Будучи уполномоченным по делам несовершеннолетних, посетил не одну семью, беседовал не с одной мамашей. Так что игра длится на его поле.
- Сын ваш не интересуется литературой?
- Как же, интересуется.
Опять аномалия. Ефим ожидал: мобильники, компьютеры, машины, а тут на поди… Бородатый Лев Толстой, бакенбардистый Пушкин.
- Но всё ж больше фантастикой увлекается, чем программными произведениями. Так что не удивляйтесь.
Говорить с ней удивительно легко. Ответы быстрые и – он не сомневался – точные.
- Футбольный фанат?
- Да, можно сказать. Они вдвоём с отцом фанатеют.
- А не носил ли ту книжицу в школу? Ну там, чтоб показать учительнице либо похвастаться перед учениками?
- Носил. Как раз изучали стихотворение Маяковского. Речь зашла о внеклассном чтении, и он понёс «Облако». Одноклассники особого интереса не проявили. Учительница просмотрела пожелтевшие страницы и на уроке показала всем, обратив внимание на то, что сию книжку вполне мог держать в руках сам поэт.
- Сколько у них в классе учеников?
- Двадцать семь.
Ну и цифра! Всех не посетить и за полгода. Мог ли шебутной одноклассник стянуть чужую вещь или рассказать о ней тому, кто способен это осуществить?
- Друзья есть?
- Два самых близких друга. Вместе ходили раза три на футбольные матчи. Заступаются друг за друга, если старший вдруг прицепится.
- В гостях у вас бывали?
- Не один раз. Мальчишки из хороших семей. Так что сразу вычеркните их из списка подозреваемых.
- А я не заносил их туда. Когда они посещали вас в последний раз?
- Случилось это как раз накануне дымной суматохи и изнуряющей жары. У сына был день рождения, ну и пригласил их, как обычно. Чаю выпили, торт съели, музыку послушали.
- А что подарили друзья вашему сыну?
- Один диск с крутой игрой принес, другой - ракетки для игры в теннис и три воланчика.
- Где же они пировали?
- Тут, где мы с вами сидим. Книжный шкаф – вот он, слева.
Большой и высокий, на каждой полке - в два ряда толстые книги, и ни одна полка не прогнулась. Видимо, они, как и шкаф в целом, были изготовлены не из древесно-стружечной плиты, а из ценной древесины, потянутой лаком. Благодаря яркому свету сквозь оконные стёкла в зале резвились бежевые лучики, спрыгнувшие с широких стен шкафа. Гомер и Софокл стояли на своих местах, может, совещаясь о чем-то. Между ними почти незаметен промежуток, и трудно поверить, что там могла вместиться другая книжка.
- Ваш шкаф запирается?
- Нет. Время от времени мы читаем с мужем классику.
- Вы сами убираетесь или у вас есть домработница?
- Мне было б стыдно не работать и иметь домработницу. Я сама справляюсь домашними делами.
- Вы подметали пол с той поры, как обнаружили пропажу?
- Да.
- Неужели не попалось ничего незнакомого?
- Представьте себе, ничего. Впрочем, этот мягкий ковер я лишь обработала пылесосом. Подметать нужды не было.
Ковер занимал пол от края до края. Стоило только разуться – следов не оставишь на нём и при старании. Осматривая вместе с хозяйкой окна, сыщик всё более убеждался: окном проникнуть в квартиру практически невозможно. Каждое наглухо закрывалось. Для проветривания оставалась массивная фрамуга - настолько узкая, что через неё могла пробраться разве что кошка.
- А кто вам сообщил о пожаре в районе дачи?
- Не имею понятия. Я разволновалась, потому что он сразу начал с подробностей, знакомых лишь местным жителям.
- Вы имеете в виду дачников?
- И их тоже.
- Дайте мне адреса и телефоны друзей вашего сына.
Она тотчас взяла с узорчатой скатерти золотистый смартфон и продиктовала нужные детективу цифры. Итак, на обороте трамвайного билета появилась запись. Это всё, что удалось ему раздобыть существенного. Остальное не могло даже на йоту прояснить историю с исчезновением книги.
Прощаясь с голубоглазой дамой, Рябинкин оставил ей на всякий пожарный номер своего сотового. Могли возникнуть новые обстоятельства или обрести прозрачность старые.
Ефим, выйдя из подъезда, внимательно огляделся. Дом был не новой застройки, вот почему его поразила площадь квартиры. Скорее всего, предприимчивому клиенту удалось осуществить перепланировку.
Добраться до окон невозможно: нужна люлька с подъёмником. Но и в сем случае в угольное ушко легче пролезть, чем в фрамугу. Балкон. Сыщик упустил важную деталь. Надо спросить её о балконе. С фасада строения эти дополнения к квартирам отсутствовали. Рябинкин прошел немного – очутился там, где ни одного подъезда, ни качелей, ни скамеек. Зато вверху и внизу висели внушительные лоджии. Некоторые из них оказались скрыты высокими березами. Ефим задумался о том, не вернуться ли ему к хозяйке. Но что она скажет о нем? Ротозей-детектив? Нет, такая аттестация ему не нужна. Надо прощупать друзей. Им книга, возможно, по фигу, однако кто-нибудь ненароком мог обеспечить подвод настоящему преступнику.
С матерью первого мальчишки договорился быстро. Словоохотливая домохозяйка проявила желание пойти навстречу сыщику и предоставить ему возможность поговорить с сыном. Он не стал называть конкретную причину, сказав лишь, что по школьным делам. Жили они в самом центре города в трехэтажном доме, производившем своей ветхостью удручающее впечатление. Однако домофон на двери в подъезде новейшей модификации. Пришлось вновь звякнуть по сотовому хозяйке, чтоб она впустила внутрь дома. Там всё сияло чистотой. Сыщик знал по опыту: к такому способны лишь новые жильцы, недавно приобретшие квартиры. Нужная дверь обита дерматином. Коробка её сверкала толстым слоем лака. Рябинкин позвонил и тут же почувствовал: на него смотрят в глазок. «Пусть пялится сколько угодно»,- подумалось ему. Дверь отворилась. Перед детективом стояла женщина восточной наружности с чёрными до плеч волосами и глазами, напоминающими кипящую смолу. На ней был наглухо застёгнутый цветастый халат.
- Проходите в квартиру, сын дома, - пригласила она с чуть-чуть проявившим себя акцентом.                
Потолки высокие, прихожая более чем скромная по размеру, кухня напоминала квадратную клетушку. И все-таки во всём чувствовалась мозолящая глаза роскошь. Дорогие ковры на полу и стенах. Картины Айвазовского, похожие на подлинники. В углу прихожей урчал большой, на всю стену, холодильник. Здесь же чудом уместилась и стиральная машина.
- Мы не поехали из-за жары на дачу, - пояснила хозяйка, пока сыщик разувался. Она предложила ему мягкие, с опушкой, шлёпанцы. Зал у них оказался таким же мягким, ненамного отличающимся от кокона бабочки.
Мальчик сидел не за крутой компьютерной игрой, а сражался с Гарри Каспаровым в шахматы. Он неохотно отвлёкся от своего занятия.
- Не поддаётся?- спросил Ефим.
- Не поддаётся, - эхом ответил игрок без улыбки.
- Ты любишь книжки? - схватил быка за рога сыщик.
- Нет. Только по шахматам да занимательную математику.
Чувствовалось, что «занимательная математика» фонетически далась ему с трудом, тем не менее мальчишка справился.
- Он имеет склонность к точным наукам, - с гордостью за сына сообщила хозяйка. Она не предложила Рябинкину сесть. Собственно, садиться не на что было: в зале - ни одного стула, зато два дивана, покрытые ворсистыми коврами.
- Помнишь, вы изучали в школе стихотворение Маяковского.
- Это того, что родился в Грузии?
- Да.
- Помню. Оно мне не понравилось.
- Твой приятель тогда в школу книжку принёс.
- А, старьё какое-то. Учительница расхваливала. Я едва не получил из-за этого Маяковского двойку.
- Не надо говорить про двойки, - встряла в разговор мама. - Раз не получил – значит, не получил. Педагоги знают, кому двойки ставить.
Ефим кивнул головой в знак согласия. Ситуация вырисовывалась ясная. Если бы в фантастическом сне мальчишка столкнулся на улице с «Облаком в штанах», то мгновенно проснулся б от страха или попытался обежать такой объект за сто километров. Когда сыщик покидал квартиру, он уловил в тёмных глазах хозяйки вопрос: «И зачем только ты припёрся к нам?». Отвечать на него, конечно, даже и не подумал. Предстояло продолжить начатое расследование.
В центре города, где жара особенно свирепствовала, почти не ограничиваемая тенью невысоких зданий, Рябинкин созвонился с мамой второго парнишки. Здесь его подкараулил сюрприз. У родительницы отпуск, и она умчалась со своим чадом на дачу. В такую духоту, усиленную стадами авто, тащиться за город не хотелось, тем более что сие означало бы дополнительные расходы. Аванс, выданный заказчиком, начал понемногу таять, словно и его коснулась горячая рука зноя. Билет на областной автобус стоил недёшево, к тому же купить его сложно. У кассы маялась пёстрая толпа народа, жаждущая вырваться из городской жары. Женщины стояли впереди с зонтиками, пожилые мужчины прикрывались газетами. Ефим добросовестно отстоял отмеренное очередью время, получив билет с последним местом. И по справедливости посчитал: ему повезло. Могло случиться, что в очереди-то своё отмучился, а билета не досталось. Автобус шёл далеко. Это самый протяжённый маршрут в области. Ему же предстояло сойти где-то на половине дороги. Так сказала дама по телефону.
Когда отъехали от платформы, в салоне не осталось ни стоячего, ни висячего места. Тут-то детектив сообразил: жара, которую он ощущал в мегаполисе, ничто по сравнению со спёртым воздухом в транспорте. Открытые окна не помогали, потому что жары добавлял двигатель и нагретые металлические части корпуса. Сидящие пассажиры помоложе уткнулись в мобильники, другие дремали. Стоящие переминались с ноги на ногу. И те, и другие исходили потом. Остановки не объявлялись. Сыщик обрадовался, узнав, что сосед оказался попутчиком. Это был седоволосый пожилой человек, ухитрившийся везти на коленях корзинку с сиамской кошкой. Она вела себя на удивление спокойно, будто духота и неритмичное покачивание вовсе её не касаются.
На остановке Ефим вылез из переполненного автобуса, за ним выкарабкался попутчик с корзинкой. Он оказался дачником-старожилом и помог новичку сориентироваться. Нужный коттедж находился поблизости от маленькой, едва заметой между кустами речушки. Ограждён высоченным забором из нержавейки. На столбе, который держал автоматически открывавшиеся ворота, пестрела табличка с трехцветным флагом и надписью: «Охраняется милицией». Рябинкин вытер со лба пот платком и позвонил, нажавши кнопку, прикрытую овальной пластинкой.
Ждать пришлось изрядно. Скорее всего, хозяйке не удалось быстро оторваться от своих дел. После того как открылась калитка, являющаяся частью ворот, гость увидел, что перед ним – обыкновенная женщина средних лет, одетая по-домашнему, с обожженным солнцем красным лицом. Во дворе находился гараж с наглухо запертыми дверями, сбоку от него – беседка с круглой крышей из нержавейки.
- Выбирайте, где нам поговорить: в беседке или зайдём в дом.
Детективу захотелось посмотреть изнутри огромный дом, похожий на старинную крепость. Двухуровневый, он, благодаря одноцветному материалу облицовки, производил впечатление монолита. Этот материал был тёмно-красным, хорошо обожжённым кирпичом. Сыщик надеялся, что мальчуган будет разговорчивее в домашней обстановке, чем в беседке. По высоким ступенькам они поднялись на крыльцо. Внутри всё оказалось незатейливым и будничным. В прихожей висели плащи, куртки. На специальной полке аккуратно стояла обувь. Однако дальше дом раскрыл своё подлинное лицо. Он был богат, опрятен, просторен и совсем не страдал от жары. На первом этаже работал мощный кондиционер. Бассейн занимал отдельную пристройку, дверь в которую была приоткрыта. На зелёной камере лёжа плавал мальчуган. Он грёб сразу двумя руками. Подплывая к облицованной стене бассейна, работал только правой рукой и ловко разворачивался. Мы зашли в пристройку с бассейном, хозяйка позвала сына к себе. Тот вылез по лесенке из воды, лег на золотистый песок под развесистой пальмой, имитирующей Канары. Паренек был загорелым и таким худым, будто изобилие в доме не касалось его. Он заметно страдал не от жары, а от холода. Вода на плечах, покрытых веснушками, испарялась быстрей, чем обычно, из-за работы кондиционера. Губы купальщика посинели.      Ефим подождал немного, пока тот согреется, и приступил к расспросу.
- Любишь спорт?
- Да, легкую атлетику, футбол, плавание.
- А художественную литературу почитываешь?
- Ещё как! Всего Рэя Бредбери одолел.
- Маяковский тебе понравился?
- Не очень. Мы его мало изучали.
- Помнишь, как твой приятель в школу старую книжку притащил?
- Да, только ребятам она не по нраву пришлась. Замухрышка какая-то.
- А тебе?
- Да и мне тоже, хотя учительница говорила, что это очень ценная книга.
Рябинкин ощутил, как он движется по кругу, ничего нового не узнав. Обсохший мальчишка вот-вот рванёт в бассейн. Несмотря на его навыки общения с ершистой молодёжью, гостю не удалось выпытать у обычного паренька из благополучной семьи то, ради чего проехал в душном автобусе столько километров.
- И ты никому не похвастался, что увидел такую редкость?
- Конечно, похвастался. Мне тогда показалось, что старина – это круто. Я уже подходил к дому, вижу: отец стоит возле своего «мерса». Я возьми ему и крикни: сегодня дореволюционную книжку на уроке смотрели. Ценную. «Чью же?» - спрашивает. «Маяковского. Он сам ее в своих руках держал». Почему я похвастался? Чтоб сделать ему приятное. Папа всегда интересовался моими делами.
- Никого с ним рядом не было?
- Знакомый папы рядом торчал. Его чуваки Абрамович-2 зовут.
- Богаче вас?
- Куда нам до него! У него таунхаус в Ницце.
Детективу показалось, что матери последний вопрос не понравился. Она стала уговаривать сына закончить на сегодня купание и повторить к школе формулы сокращённого умножения. Улучив момент, Рябинкин поинтересовался:
- Абрамович-2 нездешний?
Мальчишка, казалось, задумался.
- Здешний. Он только часто за границей живёт.
- Друзья с папой?
-Не-е… Он у нас ни разу не был.
Мама принесла бриджи и тенниску. Это значило, что гостю пора уходить, а пареньку заниматься делом. Красное лицо женщины ещё больше покраснело – ровным цветом без какого-либо признака багровости. Чувствовалось, ей неудобно выпроваживать гостя, но такой момент настал. Вообще, таилось в ней нечто крестьянское, широкой кости, надёжной закваски. Вены на руках слегка вздутые, а это для Ефима признак работящих рук. На таких всегда бывают мозоли. Напоследок сыщик спросил у неё:
- Могу я встретиться с вашим мужем?
- Нет. Он сейчас загружен неотложными делами.
Особняк из темно-красного кирпича остался позади, впереди - неблизкая дорога в душном автобусе. И все-таки на сей раз появился результативный намёк. Кто такой Абрамович-2? Быть излишне настырным детектив не мог: не пересолить бы впопыхах, не перегнуть палку. Зачем владельцу виллы на юге Франции какая-то книжка? Пусть даже дорогая, одно из первых прижизненных изданий классика? С точками вместо крамольных строк? С корешком, потёршимся от многочисленных рук, листавших её? С обтрепавшимися уголками страниц? И тем не менее это был реальный след, который мог привести к цели.                     
Зазвонил на поясе мобильник; Ефиму пришлось кратко рассказать клиенту о своих поисках, не упоминая, разумеется, имён. Хотя существенных подвижек не было, собеседник, судя по голосу, остался доволен тем, что расследование началось и свои пятнадцать тысяч он выложил не напрасно. Детектив представил человечка, похожего на белый гриб берёзовой разновидности. Захлопотался он, шляпку поизносил, чересчур увлёкся домашними кинотеатрами, ноутбуками, а действительную ценность, первый подарок жены, на какое-то время упустил из виду. Вот её и сбондили, увели. На престижном аукционе могут сорвать весомый куш, если не привлечь к поиску милицию. Клиент предпочёл обратиться к малоизвестному сыщику. Если ещё не поздно, есть шанс отыскать раритет, которому Гомер и Софокл не помогли, не спрятали от вора дородными телами. Рябинкин постарается получить оставшиеся двадцать пять тысяч, однако иголку в стогу сена можно найти лишь теоретически. Если очень уж повезёт. Иголка, по большому счёту, никому не нужна, а за книгой могут охотиться. Неужели слов мальчишки оказалось достаточно, чтоб привлечь к редкому изданию внимание заинтересованного лица? Ефим оперативно принял решение. Главное, добраться до дома. Хозяйка коттеджа не предложила ему ни попить, ни поесть. Теперь его мучила жажда. Солнце вроде бы рассердилось не на Землю, а на него лично. Сорочка нагрелась. Пряжка от ремня стала горячей. Ни малейшего дыхания ветра. Недалеко от остановки попалась дикая яблоня, увешанная плодами. Они оказались зелёными и тёплыми, однако таили в себе живительную влагу. Сыщик съел два вяжуще-кислых яблока и почувствовал, как жажда стала неспешно покидать его.
На остановке ни души. Рябинкин засомневался, придёт ли автобус. Тот появился по расписанию. По дороге добавилось ещё народу, и вскоре все сидячие места оказались заняты. Женщины, пожилые и молодые, обмахивались веерами, хотя в салоне гулял ветер. Ефим прежде не ощущал такого тёплого сквозняка. Вернулся же он в более изнурительную жару. Асфальт стал мягким, как тесто. В киосках не осталось ни минеральной воды, ни иных прохладительных напитков. Попадались лишь редкие прохожие, словно настал не час пополудни, а ночь.
В своей однушке детектив наконец-то вздохнул полной грудью. Здесь также душный воздух, зато не ощущался изнуряющий зной: солнце ослабило свой вездесущий контроль. Рябинкин отдохнул на диване и поел, благо у него оставались вчерашний суп и чай. Только после этого он подошёл к монитору компьютера и набрал в гугле «Абрамович-2». Запрос порадовал сыщика шустрым откликом. Он выдал целую серию материалов. Значит, чуваки, по слову мальчика, знали, о чём говорили. Такой человек действительно существовал, коллекционировал предметы старины и имел таунхаус в Ницце. На одном из аукционов приобрёл малоизвестную картину Малевича, одну из нью-йоркских работ Давида Бурлюка. Все знали, сколько долларов он выложил за них. И очень немногие осведомлены о том, что сам он не посещал туманный Альбион - послал туда представителя с соответствующими полномочиями. Чем больше Ефим читал о нём, тем яснее становилось ему: такой человек вполне мог пойти на риск ради прижизненного издания Маяковского. Может, он даже коллекционировал их. А подкопаться под него будет ох как непросто! Первое дело – охрана. То, что он базарил наедине с бизнесменом, ни о чём не говорит. Абрамович-2 мог оставить телохранителей в машине, если ему понадобилось конфиденциально обсудить какой-то вопрос. Услышав случайно, что у его знакомого в квартире находится «Облако в штанах» (оригинал), он не устоял против искушения. Благо, самому не приходилось пачкать руки. Из своего окружения он намекнул нужному человеку. Тот сразу усёк, чего хочет босс.
Если позвонить олигарху по телефону и попытаться соблазнить его каким-нибудь подлинником, он всё равно не приедет, а пришлёт посредника. Детективу иметь дело с посторонним не хотелось, поскольку тот – маленькая шишка. Ему вряд ли известно, где нашло приют украденное издание. Рябинкин не без основания мог предположить, что оно находится под неусыпным наблюдением видеокамер. Запросто увести не удастся. Надо взвесить, стоит ли игра выеденной скорлупы или хотя бы свеч. Можно вляпаться в трясину, из которой уже не выкарабкаться. Что такое двадцать пять тысяч по сравнению с собственной шкурой? В душе он возмущался поступком толстосума. Имея кучу бабла, отыскал бы книгу у коллекционера и купил законным образом. Так нет же, потянуло на халяву.
И вдруг Ефима осенило. Ясно представил единственный путь, дававший ему возможность вернуть украденное владельцу. Сия стезя не была гладкой и не являлась, в сущности, стезёй. Это беспутье, слякотное бездорожье, неизвестно куда выводящее, зато одна из возможностей впереди – трасса с твёрдым покрытием. Нужно рискнуть. Сыщик отпечатал на принтере увеличенный портрет Абрамовича-2 и его шикарного авто. С обратной стороны каждого листа написал адрес, раздобытый им в информации о покупке недвижимости. Олигарх, по-видимому, обожал таунхаусы. Его пикап неотлучно находился при нём. Отыскать дом, а там найдутся и темно-вишнёвый пикап, и его хозяин.
Аккуратно сложил в рюкзак милицейскую форму. Отнюдь не плохо, что он сохранил её. Сегодня должна пригодиться, как никогда. Позвонив своему приятелю, работавшему в ДПС, он заручился согласием помочь. Сегодня у старлея-гаишника немного работы: из-за жары поток машин здорово истончился. Они с Витькой Листовым односельчане, жили вместе в общаге, пуд соли съели, пока удалось обзавестись жильём. Витька женился, теперь стал исправным служакой и растил сына. Ефим изредка завидовал ему, хотя видел собственными глазами, как нескладно жить семейному в однокомнатной квартире старой застройки. Ничего лучшего на тот момент предложить ему на работе не могли.
Витька молча выслушал детали «книжной» истории.
- Ты уверен, что он причастен к краже?
- Как в своей правой руке.
- Такие транспортные средства мы стараемся без особой нужды не цеплять. Чуть что – права качают, начальству звонят. Ты в курсе. Нельзя ли его дома прищучить? Книгу-то он не съел.
- Нет, там не подступиться. У него телохранители и видеонаблюдение.
- Что ж, если он сам за рулём, я смогу, пожалуй, направить его в нашу машину, а уж в ней ты сам разбирайся. Имей в виду, чем рискуем.
Друзья поехали к месту вероятного маршрута Абрамовича-2. Таунхаус находился на окраине города и вместе с другими, похожими на него, огорожен кирпичной стеной с колючей проволокой вверху. В ней лишь одни ворота, которые автоматически, по сигналу водителя, раздвигались и закрывались. За воротами виднелась будка охранника. Чтоб не привлекать внимания пешеходов, Витька проехал дальше, к повороту. Миновать его, едучи к таунхаусам, невозможно. Всё выглядело естественно: гаишники устроили засаду. Сыщик в милицейском мундире изнывал от жары в дэпээсовской патрульной, в то время как его приятель стоял в полной форме на обочине дороги с жезлом.      Приближались решающие секунды.

Китаец



Ей вспомнились побледневшие глаза мужа. От белены взбеленился? Поищи мужика, который нижнее бельё жены исследует. Давала ли она повод? Тысячу раз нет. Вот её подружку с утра одна мысль гложет: с мужем переспать или с любовником. Выпендривается даже. Если, говорит, с любовником пересплю, то с мужем спать не лягу. Она, в отличие от непутевой подружки, спит всегда с мужем и идёт ему навстречу во всём, хотя к вечеру усталость из неё веревки вьёт. Работа такая, что в лес не сбежит. Ради муженька с ней смирилась, чтоб слаще ему жилось. Он, остолоп, не смог приспособиться, переводчиком каким-либо стать. Кандидатскую защитил, а толку-то? Точку на этом поставил, а надо бы запятую. Доктору наук не дали б пропасть. Да видно, выше головы не прыгнешь. Работа тю-тю. Иждивенцем стал. Но это ещё что! А зачем нос в бельё совать? Чистым оно не будет, не на чистоплюйке висело. Не пес гончий, чтоб в исподнее лезть! Но вчера удивил муженек, захочешь – не забудешь. Речь уже не о розовых трусиках с пятнышком. Кто, говорит, тебя за мягкое место ущипнул? Я, помню, глянула на него… ох, сколько всего хотела высказать взглядом. Думаю: с чего он? А потом стала потихоньку вспоминать, и туман какой-то розовый поплыл перед глазами. Вспомнила. Именно ущипнул, именно за мягкое место.
   Стою я возле стенда на выходе из метро Китай-город, рекламную злободневку реализую. Будто речка течёт мимо. То тише, то шумней. На тех, кто мимо, я ноль внимания. Так легче работать, когда не отвлекаешься для постороннего. И тут, пока я сдачу женщине отсчитывала, чья-то нахальная конечность и ущипнула меня. Больно. Я аж ойкнула. Оглянулась – это такая же газетно-журнальная волокуша, как я, только с усами. Одной рукой тележку тяжелую тащит, другой… Ущипнул и цветет, зубы гнилые скалит. Поплыл дальше, пузо колышется. Я голодная стою. Злюсь. Из подземки сдобой несет и теплом, только что в близлежащий ларёк завезли снедь всякую. У меня в желудке вакуум - сбегать даже за пончиком нельзя. Стендик не на кого оставить. Пузатый же - как бык. С тележкой спустился, сожрал пончик – другой, с тележкой поднялся. Мог меня попросить, я бы покараулила. Не доверяет. Подумать, так у него там евро размножается… «Работа и зарплата», двадцатка за экземпляр. Кипячусь. На пузатого недовольство так и хлещет из меня, знал бы муженёк об этом - не стал бы ревновать. Да и чего, спрашивается, ревновать? Разве я могу пузатому его наглые конечности к пузу привинтить? Как мой узнал про пузатого? Река туда, река сюда. Никто не глянул. Нет, скорее всего, глянул, да я не заметила. Помню, у меня не нашлось пятидесяти копеек и пришлось гривенниками отсчитывать. Вполне мог благоверный в означенный момент проскользнуть по ступенькам вверх. Или вниз. Лучше б мне пончик принес, чем соглядатайствовать. Продала я тогда рекламный журнальчик с китаянкой на обложке. Улыбается она, белозубая, накрашена от подбородка до корней волос. Я столько в праздник не крашусь. Развернула журнальчик, а там и муж китаянки на развороте. Похож на неё, как луна на луну. Без пудры только, без помады. Конвейер. Похожая на куколку китаянка словно омолодила мою память. К моему однажды приятель из Китая нагрянул. Вылитая фотография с разворота. Не позавидуешь китаянке. Где муж, если все мужики одинаковые? Попробуй, узнай. И кожа жёлтая, и юркие, как дзюдо.
Тогда ещё учёные людьми считались. Не Бог весть какими, но людьми. Жили получше, чем сегодня. У нас, например, гараж ещё не продан был и жигуленок. Встретили гостя радушно. Я сама торт приготовила со сгущёнкой, сырников и блинчиков с протёртой смородиной напекла. Специально для заграничного гостя банку джема облепихового из домашних заготовок открыли.
   После третьей стопки зубровки он прочёл по-китайски стихи. Для меня это были не слова, а вроде как цыплёнок пищит. Жёлтенький такой, смешной. А мой в китайской грамоте силён. Переводом ответил:
Вновь нагнал восточный ветер облака.
Я с тобой была всем сердцем заодно.
Нет, не можешь ты сердиться на меня,
И, по-моему, известно всем давно:
Репа спелая особенно сладка.
Я творила только добрые дела.
За собой не знаю никакого зла,
И с тобою вместе я бы умерла.
   Мой сказал, что перевод принадлежит его незабвенному учителю. А я сперва подумала: эти слова обо мне, настроение для стиха словно у меня украдено. Уж эти мне поэты! Им, видать, ничего не стоит от бабы написать. Я только с виду жутко чёрствая, а изнутри – вата, тем более после зубровки. Щёки загорелись пунцовым огнём. Мужчины за столом - я у плиты. Слежу за чайником. Бурчит недовольно, вот-вот закипит. Он у нас старый, зато объёмный. Сама то про чайник, то про стихотворение думаю. Задело внутри струну, не знаю какую. Грустно стало. Китаец улучшился на моих глазах, потому что… Не знаю почему, но это правда. Потом зубровку сменила 53-градусная рисовая водка, что гость с собой принёс. По-ихнему маотай называется. В интересной такой бутылочке, а на донышке какой-то корешок лежит зеленоватый. Я только утром, уже в порожней таре разглядела, что вовсе и не корешок, а маленький высушенный лягушонок.
   Выпила я рисовой водки и совсем захмелела. Китаец о чем-то спрашивает. Я ни бельмеса. Муж не успевает переводить. Наконец допетрила, что гостя интересует, могу ли я водить машину. Рассмеялась, потому что в тогдашнем состоянии на паровозике в детском парке не смогла бы проехать. Забористой оказалась маотай!
   А тут ещё прими-подай. Китаец особо винегрет похвалил. Как будто угадал, что я люблю его готовить. Но тарелки принимать из-под винегрета… Фи! Красные, жирные от растительного масла. Попробуй отмой. Я отмою позже. Теперь чай и торт. Испытание моих кулинарных способностей. Торт ухитрилась сварганить в виде красного знамени с серпом и молотом, - белый крем с земляничным вареньем. Не помню, что меня заставило готовить именно такой. Все само собой получилось. Загляденье, а не торт. Безукоризненно аппетитный.
   У нас уже тогда для заварки имелся чайник из пластика. Прозрачный насквозь и внутри как бы стаканчик с дырочками. Ситечко такое. Я давно заметила, что заварка получается в нем душистой и крепкой, если залить крутым кипятком и выдержать нужное время. Тютелька в тютельку.
   В башке хмель колобродит. Думаю, тогда я ни за что не смогла бы. Чего не смогла? Да ничего. Обязательно сбилась бы. Муженёк крепко поддал и шутил при этом остроумно и кстати. А китаец смеялся. Через десять лет, говорит, у них одни старики останутся из-за сокращения рождаемости.
   Зашептал что-то невнятное дождик. Я зонт не прихватила с собой, не захотела таскать лишнюю тяжесть. Волокуша-то волокуша, да сверхволокушей стать не получается. А главное, пообещали синоптики погоду-благодать. Между тем дождик на моих глазах стал дождём. Лужи распузырились вовсю. Прохожие – в переход. Я успела накрыть газеты и журналы целлофаном. Переживаю за них. Отсыреют – не продашь. А сама тоже отсыреваю. Потом решилась–таки и под ливнем, прикрывшись пакетом, сложила всё в сумку на колёсиках. Вниз с ней легче спускаться. Справа две колеи специальные. По ним сумка и съехала, придерживаемая мной. Стендик наверху остался. Пустой он никому не нужен. Отряхнулась я внизу, городская мокрая курица.
   Тут много народу, некоторые промокли больше моего. Я, чтоб времени не терять, выгадала уголок и разложила газеты на тележке. Передо мной ступени мокрые. Тонким слоем воды, как лаком, покрыты. Не прекращается дождь. Скучно людям толпиться. Стали газеты рассматривать, а некоторые и покупать. Я даже несколько пёстрых журнальчиков достала из сумки. И они пошли в ход. Надоели молодежи мобилы да планшеты.
   Поток воды сверху истончился. Посветлело. Вижу себя как бы со стороны. Люди стали подниматься из перехода; я прижалась к холодной стене, чтоб им не мешать. Тележка рядом. Какой-то очкарик споткнулся о колёсико, носом ткнулся в чужую спину, но не упал. Двинулась я следом за ним, тележку за собой тащу. Скрип-скрип. Сумка ещё тяжёлая. Только газеты распродала. Журналов осталось порядком. Хоть бы до вечера успеть. Тащусь наверх, колёсики в канавках, и чувствую: измени упор хотя бы одной ноги - сумка сорвётся в преисподнюю, увлекая меня. Шандарахнет кого-либо – мне отвечать. Такая-сякая, куда смотрела?
   Дотащилась-таки до площадки, стреляная воробьиха. Это половина пути. Хотела отдохнуть. Глянула вниз: старик какой-то с сумкой, похожей на яйцо, ползёт в гору. Чтоб не создавать затор, пришлось мне дальше идти. Должно, я представляла собой жалкое зрелище. Мокрые джинсы свисали с ног трубами. Краска с ресниц почти смыта, глянуть некогда в зеркальце. От идущего вверх потока меня отделяли железные перильца. Вдруг от него отлепился мужчина в олимпийке. Не высок, да ладно скроен, крепко сшит. Я его рассмотрела, когда еще газету покупал, в кошельке своем чёрном копался. Вот какую газету - «Твой день» или «толстушку» - не помню, а внешность, что называется, прилипла к зрачкам.
   Так этот крепыш протянул через перила руку к моей тележке, и она сразу почти невесомой стала. Вот что значит мужская рука! Помню радость, во мне воскресшую. Лицо его гладковыбритое, которое я видела в профиль. Возле моей руки кулак, покрытый тёмными волосами. Нас отделяли перила, хотя я не могла не чувствовать какую-то связь с ним, возникшую, наверно, от благодарности. Он один не прошёл мимо и уважил женщину. Всего несколько ступенек прошли мы вместе, но для меня это был подъём на Эверест.
   «Глаз с тебя не спущу!» - сказал мой благоверный. Я уверена, не будь в его словах угрозы, я бы даже не обратила внимания на человека, помогающего мне. Пожалел бабу, ну и что? Он и должен пожалеть, физкультурник накачанный. Представляю, как мои усилия со стороны смотрятся. А мордочка моя в белилах вся? Камень слезу выдавит. Хотела я ему наверху спасибо сказать - его уже и след простыл. Мелькнули перед глазами разноцветные кроссовки. И другие люди спешат куда-то.
   Непогода протёрла небо до блеска. Если б не лужи, ни за что не поверила, что дождь тут шалил. Раскорячилась я, устанавливая тележку так, чтоб удобно было из нее доставать прессу. И тут на шее моей мобильник голос подал. Мелодию из «Крёстного отца» заиграл, она мужу нравится. Спокойная мелодия, сновеющая, а видел бы кто, как я вздрогнула. Сразу догадалась: муж. Как стояла, раскорячившись, так и сигнал приняла, прервала мелодию. Думаю, может, стряслось чего. А он как попер! Ты, кричит, шлюха стервозная. Я испугалась. Мне показалось, что крик его два людских потока слышат. Прижимаю мобильник покрепче к уху и говорю негромко: «Ты белену не ел?» Нет, говорит, твоего легкомыслия объелся. Кто это тебе, орёт, вверх тележку тащил? Я чуть в лужу ближайшую не шлепнулась. Так ты, шепчу ему громко, хочешь, чтоб я грыжу или геморрой нажила? Его рука, орёт, рядом с твоей была и его мизинчик твой большой палец поглаживал. Что ты будешь делать с таким человеком? Отключила я мобильник, стыдно глаза поднять на людей. Пока газеты и журналы раскладывала, малость успокоилась. Но и то чисто внешне, а в душе свистопляска цыганская. Эх да ох. Будто кто-то жирный плевок растёр там. Вот тебе и муж, вот тебе и благоверный. Я работаю, сбываю газеты, от дождя берегу пуще глаз. А он… Постой-ка. Как узнал, что спортсмен мне помог? Опять шпионил, делать ему больше нечего. Как разглядел то, чего я сама не заметила? Палец погладил… Да, наверное, коснулся пальца, ну и что с того? Суматоха вокруг, чего угодно можно коснуться и не заметишь. Ну и муженек мне достался, не приведи Господи. Позвонить, что ли, ему? Нет, не буду, опять станет кричать, прохожих распугает. Не сидится ему дома, и ливень не помеха. Пошел бы вместо меня работать, я бы дома хозяйничала. Поесть ему приготовила, помыла, почистила всё. А то приди - стряпай, мой, чисти. Букет забот, он – барин. Ну не рыпался б хоть. Может, он такой, что у них детей нет? Десять лет вместе прожили. Врачиха говорит, что я здоровая. Он и к врачу-то не хочет сходить, никчемник. С чем-то у него нелады? Иногда мне кажется, что он знает, да не говорит. Ну не говори – всё лучше, чем ревновать попусту и кричать. Набери в рот воды. Рыбы ведь молчат.
   Тут биотуалет рядом, я на минуту отлучилась и опять стою возле своих газет как привязанная. Асфальт посветлел: вода с него испарилась. Вытерла я лицо насухо, достала косметичку и вернула себе прежний блеск. Чего нюниться? Мне еще тридцати нету. Нос припудрила – и не видно веснушек. Я их сосчитала даже как-то – восемь всего. Муж уверяет, что они мне идут. Но я не какая – то замухрышка. Я знаю: их лучше спрятать. И тогда я - краля. Глаза синевеют, волосы платиновые. От природы такие. Прямые, густые, мягкие. Раз – другой ещё в девках покрасила. А потом – шалишь. Никакой краски, только вымываю тщательно и расчёсываю по утрам. Подрезаю косу. Длинная мне ни к чему. А короткая стрижка вовсе не идёт. Так муж сказал, и сама вижу. Рост у меня небольшой, плюс волосы, как у мужика, – и я сама как мужик. Короткая стрижка мне не нужна, и курить я никогда не стану. Может, придётся рожать. Я своё здоровье не намерена прокуривать.                                                                  
   Покупателей становилось все больше, моя сумка заметно отощала. Надо подкрепиться. Я сбегала к ларьку, когда возле него пусто. Купила два пирожка с мясом и тут же слопала, вытерев руки бумажной салфеткой. Ох уж эта салфетка! Насквозь промаслилась. После неё нужна тряпка. Не говорю – полотенце: из дому всё нужное с собой не захватишь. Хорошо, что у меня газеты-журналы уже разложены. Им жирные пальцы не грозят. Подойдёт покупатель. Посмотрит, полистает, деньги отдаст. Я ещё жирными пальцами сдачу отсчитаю. Мужчин, покупающих прессу, я запоминаю легко. Одну-две приметы – и достаточно, запомнила. Кто мимо проходит, на тех ноль внимания. Эти мне более чужды, чем инопланетяне. .
   Из-за дождя не удалось в срок управиться. Подхожу к троллейбусной остановке, а там столпотворенье. Места свободного тю-тю. Супруг снова звонил. Я, естественно, не ответила. Не хватало ещё народ посвящать в подробности интимной жизни да на повышенных тонах. Надеялась, заявлюсь домой пораньше, в постельке помиримся. Расскажу ему всё как было, успокою. Опоздавшая «букашка» мои надежды разбила. Я видела: большинство пассажиров – мои попутчики. Кое-кому удалось ускользнуть на маршрутке. И всё равно толпа казалась беспросветной. Мои джинсы просохли, хотя казались тяжелее обычного. Я опасалась, что на них могли остаться пятна в невидимых для меня местах. Это меня изрядно нервировало. Одна девушка покупала журнальчик, так у неё майка грудь почти не скрывала, а на джинсах в промежности – пятно. Может, и модно, да не больно шикарно. А она и не замечает, прессой увлеклась. Сказать же неудобно, я мелочь молча отсчитываю. Может, это дождь, стекающий с бежевой сумочки на плече, напакостил. Я не знаю. Но неприятные ощущения у меня возникли. Дождь дождём, а все-таки… Лучше бдительность не терять, не ровен час – нарвёшься на знакомого. Так с любой мамзелькой может случиться. И со мной тоже, стоит лишь уткнуться мордой в сотовый. Кстати, когда я юбку вместо джинсов надеваю, чувствую себя в своей тарелке. Джинсы ляжки сжимают, кожа потеет. Жарко.
   Опять «Крестный отец». Муж, ясное дело. И что ему, драгоценному, надо? Троллейбус я не могу наколдовать. Все-таки приняла сигнал, не дала раскричаться, сказала: «На остановке. Дело труба. Приеду поздно». И отключилась. Может, нужно было по-иному отбрить. «Букашка» куда-то пропала, сказать. А то подумает, что меня в толпе кто-то лапает. Рванётся выручать. Пусть заявляется. Увидит, как со всех сторон обкуривают и локтями обрабатывают. Ах, я сразу не сообразила! Да мне ни за что отсюда не уехать. Ну, подползёт троллейбус под завязочку. Громыхнёт дверьми, выпустит пару человек, столько же возьмёт. А толпа толпой останется. Вокруг да немало. Все спешат. Ни у одной из них нет такого ревнивца. Домашней магнитной аномалии. Впрочем, он мог позвонить и с благой целью. Помириться и больше не ссориться. Ведь он умный у меня. С ним приятно, когда вместе, и тяжело на расстоянии. Ревность тогда разъедает его. А я и до ночи могу не приехать. Вот в маршрутку четверо сели. Похудела толпа? Ничуть. «Глаз с тебя не спущу». Надо ж такое брякнуть! Тут сама себя не вижу. А глаза… Ну и постращал гляделками в тот момент. Я знаю его как облупленного, знаю, что он мухи не обидит. Всё равно жутко стало, будто внутри муженька медведь заворочался.
   Эти воспоминания да ещё то, что целый день на ногах проторчала, взбаламутили меня, взъерепенили. Мамзельки с лёгкими сумочками просидели где-то на мягких стульчиках, чайку вовремя попили, поели сладенького. Заработали прилично, мне столько за неделю не заработать. У меня ноги не каменные столбы. Даже икры болят от напряжения. И вот я где стояла, там и упала. Упала так, как можно упасть в толпе. Осела на асфальт: меня со всех сторон подпирали. Зануда на груди вновь запела. Я быстренько отключила телефон. «Женщине плохо», - сказал кто-то. Надо мной наклонились сразу трое. Может, скорую вызвать? Нет, не надо скорую. Попутку остановите. Паренёк оторвался от массы. Кто-то из нас двоих в рубашке родился. BMW стального цвета замедлил ход и, свернув к тротуару, замер. Водитель догадался: что-то стряслось. Меня, согнувшуюся слегка (стыдно притворяться), подвели к передней дверце. Мужчина распахнул её и спросил: «Вам куда?». Я назвала адрес. Он пригласил садиться. Провожатые помогли мне проникнуть в салон, и, так как задние места оставались свободными, попросились также в пассажиры. Нет, - отрезал водитель, и дверь сбоку от меня захлопнулась. Надо спешить, а то супружник помрёт от ревности. Мы поехали. У меня отлегло от сердца: боялась, что обман раскроется. Выглядела я, должно, неважно. «Вам лучше?» - спросил шофёр. «Лучше», - машинально ответила. Ему лет под сорок. Джинсы, из такого же материала сорочка. Голова обрита. Руки загорелые на руле, бицепсы ого-го! Жёлтое лицо показалось знакомым. Оно напомнило мне бывшего у нас в гостях китайца. Неужели не узнал меня? Откуда у него такая мускулатура? Вспомнилась сухопарая фигура гостя. Нет, это не он, тот узнал бы меня. Чёрные стёкла создавали впечатление подвала, и мне стало не по себе.
«Почему он других пассажиров не взял?» - подумала я. «Видел, как я упала, пожалел», - успокаивала себя. Но что-то внутри не хотело успокаиваться, ворочалось, будто клещ под кожей. Мужчина повернулся и посмотрел на меня пристально. Синие озёра. И это в подвале-то. Нет, не китаец. У того глаза вроде бы серые. Гораздо более тёмные, чем мои. При таких хищных руках я ожидала увидеть нечто зелёное. Зоркий чуткий котяра. В озерцах мелькнуло по солнечному блику. А ты ловко притворилась, чтоб уехать. Вот и уехала. Да и притворилась ли? Я в самом деле еле на ногах держалась. Потаскал бы сам и правую, и левую прессу, да ещё центристы при этом и жёлтые журналы.
   Узкоглазая синь снова стала плескаться на асфальте. Утрамбованный гигантскими колёсами чернозём. Крупнозернистый песок Сахары ночью. Этот асфальт, этот чернозём, эта Сахара вдруг встали на дыбы. Он затормозил. Я качнулась вперёд, как пламя свечи, и при этом уже поняла, что мы угодили в гигантскую пробку. Бесконечность из серебристых, вишнёвых, чёрных баранов. Кое-где джипы горбатили стадо. Несть числа разноцветью. Где же пастырь? Половинка мучается, должно. Мобильник я отключила. А что оставалось делать? Человек, склонившийся на остановке надо мной, мог невольно сообщить в него: мне плохо, потеряла сознание, нужна скорая… Муж узнал бы адрес и рванул сюда. Впрочем, он в курсе, откуда я домой езжу. Может, и торчал где-либо неподалёку. Любит шпионить. Это у него мания. Неужели мог стоять спокойно, когда я упала? Чужие ко мне подскочили, а он стоял и смотрел? Я не могла поверить в это. Ринулся бы напролом, вызвал скорую и сбрехал, что оказался на остановке случайно.
В салоне стало тёмно. Вечер наступал, тучи сопровождали его. Стекло рядом с моей головой пугало непроницаемостью. Ой, а я не договорилась с ним о цене. Это не троллейбус, сейчас заломит такую – не расплатишься. Я съела два пирожка, осталась сдача. Устроит ли его? Засомневалась, когда припомнила мятые мелкие купюры и медяки. Выручку я сдала, как обычно делаю в конце рабочего дня. Не хотелось опять нырять в неестественно синюю воду. Он подал машину чуть-чуть вперёд. Она была послушной. А со стороны казалось, что хозяин и не требовал от неё повиновения. Момент показался мне удобным. Сколько я должна вам? Почему я не люблю синие глаза у других? Я давно догадалась об этом. Мне нравятся лишь свои очи. В обрамлении светлых волос они - совершенство. А здесь синева и блестящая невесть от какого света макушка. Брит–о!–головый. Бритвой брит, но не брит, не сакс.
   Ответил на вопрос молча: поднял вверх один из пальцев правой руки. Я не понимаю, ненавижу сей жест. Я не знаю, откуда это во мне, подозреваю, что материнская пуповина снабдила меня таким ощущением. Синие глаза, и сорочка, и джинсы показались мне в затенённом стекле грязными. Дёрнула спящий возле бедра рычажок – дверь распахнулась. Выскочила из машины, захлопнула дверцу. Нахал. Думает, облагодетельствовал. Всё позволено. Авто словно замерли от удивления перед моим поступком. Удивляйтесь. Я и сама удивляюсь. Сидела тихо-мирно, и вот - отчубучила. Улица широкая. Иду между машинами, боюсь, как бы какая не рванула с места. Расстояние между ними рукой подать, но я хорошо знаю это пестрое стадо. Один баран двинет – другие за ним. Порадовалась я, что сумку было где оставить. Что бы с ней делала в толчее? Узкоглазый хорош, очень мил гусь. Хотел, чтоб я расплатилась натурой. Ничего мне не сказал, а если и произнёс пару слов, то только нечто участливое. Тем не менее так взъерошил меня. Может, задел столь шустрый переход от участия к наглости. Мим. Мимо. Я удрала от него. Я на тротуаре. До дома далёко. Ноги не слушаются. Каждая жилка в них наполнена усталостью, деревянным каким-то перенапряжением. Если б не невесомые тапочки на ногах, я вряд ли смогла передвигаться. Народу поубавилось на остановках. В многоэтажках засветились окна. Неоновая реклама засияла ярче. Вместо спешащих с работы появились никуда не торопящиеся. Школьники с рюкзачками за плечами. Веселье. Мне с ними по пути. Иду и слушаю, как они болтают между собой либо по сотовым. Звонить мужу не буду.
Не нужно его будоражить. Всё уже позади. Вот оно, высокое правительственное здание. Ещё двадцать минут ходьбы. Дом наш старый. Домофон новенький. Лифта нет. Поднимаюсь на третий этаж. Неужели опять будет костерить меня за то, что мой случайный помощник ненароком коснулся моей руки? Открываю дверь – в нашей однокомнатной квартире тишина. Всё проще пареной репы. Мой телефон не отвечал, и муж отправился на поиски. Точнее, не отправился, а ринулся. Рванулся, яко тигр с цепи. Я увидела на журнальном столике его сотовый. Всполошился. Забыл. Это хуже всего, потому что теперь не могла даже позвонить. А найдёшь ли ветер в поле? Да и устала я. Не пошла на кухню, хотя хотелось пить, губы пересохли. Присела на диван. Больше ничего не помню. Не помню, как голова коснулась подушки. Может, я заснула сидя и спустилась вниз по спинке дивана. Не знаю, как положила на диван ноги. Дождь шлёпал по асфальту, силился что-то сказать. Он хранил какую-то тайну. Однако я не воспринимала её. Капли забарабанили в окно - это было понятно мне. Подняв голову, рассмотела за заплаканным стеклом бритую голову. Синева глаз помутнела. Синева бритой башки усилилась. Мой недавний благодетель поднял палец, и я увидела при этом его лицо. В машине увидела только палец, а нынче – лицо. Вернее, морду. «Ты маньяк?» - спросила я. «Маньяк», - признался он и, замахнувшись, ударил кулаком по стеклу. Я вскрикнула и проснулась. На полу возле дивана сидел муж. Перемена декораций свалилась на меня громом небесным. Я вытаращила гляделки. Небритое лицо с кое-где поседевшей щетиной. Серые глаза, спрятавшие в глубине зрачков неизвестно что. Счас начнёт: кто и зачем твою руку поглаживал? Когда познакомились? Почему мне ни гу-гу? Сколько раз и где встречались? «Я с тебя глаз не спущу!». Ну, и не спускал бы. Тогда нечего было бы и спрашивать.
А он улыбался робко, как девственник. Ты не заболела? Вот тебе раз! Заболевшей не будут поглаживать руку. Я здорова, но во мне по сравнению со мной прежней что-то произошло. Я не этрусская надпись, и недобрый волшебник вроде бы переменил какие-то буквы. Обычно я таю от его робкой улыбки. На седьмом небе от неё. Она для меня печать под любовным посланием. А сейчас разозлилась на мужа. Как ты смеешь! Я тяжести таскаю. Грыжу наживаю, геморрой. Хорошо тебе шпионить от безделья. За собственной женой подглядывать.
   Но что это? Короткое замыкание? Муж снова улыбнулся так, как не улыбался уже давно с той поры, как отстояли длиннющую очередь в ЗАГС невдалеке от Васильевского спуска.
- Дорогая, Ли Цинь к нам приехал.
Из-за спины мужа улыбался желтолицый китаец.
- А у нас и потчевать гостя нечем, - прошептала я, приподнимаясь с дивана.
- Нисего, - по-русски сказал китаец.
   Выучил, паразит! И голова у него не выбрита, и фигура самая обыкновенная.
Помолчав, Ли Цинь прочёл, горделиво выпячивая нижнюю губу:
 Жить только настоящим,
 Любоваться луной,
 Снегом, цветами вишни и осенней листвой,

Наслаждаться вином, женщиной и песней,
 Давая увлечь себя потоком жизни так же,
 Как пустую тыкву уносят воды
 Протекающей реки.
«Выучил, паразит!». Что-то начало набухать в моей груди, словно бутон розы вдруг распустился чистыми слезами.
г. Москва

2009г.

Холуй и императоры



                                                                                 Глава первая         
    Инспектор - среднего роста и в темных очках. Предстояло проверить работу Центра воспроизводства террористок (сокращенно ЦВЕТИК). Поговаривали: он был в плену, где изнурительно возились с ним, пытаясь выведать военные секреты. Ничего не добившись, выкололи ему глаз и намеревались добраться до мозга, но подоспел приказ не кончать упрямца. Хотели развязать язык психотропными средствами. Упрямец родился в рубашке: при бомбежке стену узилища разрушили. В суматохе удалось улизнуть.
    Всё ещё кровоточащую глазницу в полевом госпитале обработали антисептиками. Кругозор был уполовинен, зато более опасные последствия миновали. Сперва инспектор таскал на голове чёрную повязку. Слово «одноглазый» самим существованием раздражало его. Вскоре повязку заменили тёмные очки. Они ещё более сузили его горизонт, особенно в пасмурные дни. Инспектор боялся оступиться, постоянно пялился под ноги. Почему его не комиссовали? К тому времени он чересчур много знал об организации – это первопричина. А вторая загвоздка в том, что опытные кадры на вес золота. Он телом доказал преданность. Ломали, да так и не смогли сломать. Вспоминал пытки как кошмар, от которого не отмахнёшься, как от комара. Сейчас те мгновения не причиняли физической боли, превосходящей укус комариного хоботка. Инспектору не нравилось вспоминать, ещё меньше он любил рассказывать. Если б не презирал недругов, может, и выложил бы им долю правды. Пытки изощрённые: не раз в бессознательном состоянии ссал и срал, вымазывая пол калом. Очнувшись, хотел сдохнуть, однако его сберегли для новых пыток. То, что сделали с глазом, - это цветочки по сравнению с тем, что они вытворяли с телом. Оно оклемалось. Нынешние условия для того же самого тела иначе как комфортными не назовёшь. Жратвы полно, коньяк лучшего качества… Сыром в масле катайся, час от часу легче. Кто-то растяжки ставит, тротиловым эквивалентом становится, наркотики в заднице перевозит. У него это в прошлом. Отперевозился, отставился. Задача проста - говори юницам: не дрейфь, не думай, взрывай. И он, проверяя их готовность, одновременно учил, как быстрее отправить на тот свет тех, кто этого не желает. Конкретно учил: есть растяжки учебные и автоматы с подствольными гранатомётами тоже учебные. Изловчишься, упокоишь сотню – хорошо, тысячу – ещё лучше. Арифметика прозрачная. Инспектор закурил и посмотрел на свои пальцы, держащие сигарету. Даже ему, полуслепому, и то хорошо видна желтизна кожи. Дым въедался незаметно, хотя сигареты были первоклассные. Курить стал после побега из плена. Начальство посмотрело сквозь пальцы, имея верные данные о том, что ему довелось пережить. А так ЦВЕТИК был колюч, вроде шиповника, к курильщикам, алкоголикам и любителям сала. Даже с одним пороком пробраться в него рискованно, если не невозможно. Что уж говорить про обладателей всех трёх!
    Инспектор вёл жизнь кочевника и к ней привык. Прежде рисковал шкурой каждодневно: его могли скрутить живьём или разметелить по кусочкам. Не сомневался в том, что внесён в картотеки с потрохами и фотографиями в профиль-анфас. Отдавая должное противнику, видел слабые места и умел ими пользоваться. Однажды он ценой жизни обязан был взорвать объект. Тот в срок взлетел на воздух. Обошлось это дешевле, чем планировалось. Пославшие уже списали его со счетов. Возвращение оказалось равноценным прибытию из иного мира. Кое-кому из руководства захотелось подкорректировать события, убрав свидетеля. Он к этому подготовился заранее: знал своих. Пуля, выпущенная в спину, не достигла цели, что стало третьим его рождением. Случилось это в горах, он шёл, наклоняясь вперёд под тяжестью рюкзака. За несколько секунд до выстрела камень поехал под левой ногой, и он упал чуть раньше, чем оказалась на воле пуля. Больно стукнулся лбом о выступ скалы. Боль - ничто по сравнению с радостью: и на сей раз остался жив. Тот, кто подчищает тылы, ни за что не станет стрелять во второй раз. Таков их неписаный закон. Попробуй кто-либо его нарушь! Он, видать, здорово засветился, и противник взъерепенился, открыв свою охоту. Что поделаешь, имел право мстить хотя бы за взорванный объект, напичканный человеческим мясом. И пытать имел право садистски и расчётливо, потому что позарез требовалась информация. Ей располагал только он. В конце концов пришлось бы что-то выложить. Сразу дали понять, насколько хрупкий сосуд его тело. Чувствовалось, что они и раньше сталкивались с упрямцами. Судьба не позволила им раскрыть мастерство в полной мере. Возвращением руководство осталось довольно. Если бы предал, то не вернулся бы. Из боевика и кочевника он превратился в кочевника и боевика. Ему приходилось больше ездить по тренировочным центрам и лагерям, смотреть и оценивать, а не самому таскать взрывчатку. Оставался боевиком лишь в одном смысле: случись серия неудач у тех, кого он инспектировал, его самого могли отправить на дело. Он шкурно заинтересован в выполнении подопечными приказов. Отсюда строгость и придирчивость. С некоторых пор уже не хотелось лично взрывать. Вокруг пупка нарастал жирок, что означало: организму требуется спокойствие, а не пытки. К тому же инспектор решил завести семью и подыскивал невесту.
    ЦВЕТИК принадлежал к самым беспокойным в его ведомстве центрам. Здесь случались убийства из-за наркотического опьянения. Как наркотики попадали в лагерь, даже спецслужбе докопаться не удалось. Нельзя исключать, что её представители не проявили рвения. Молодых особей женского пола готовят к смерти – много ли можно с них потребовать? Так и остался ЦВЕТИК рассадником бесшабашности. Для того чтобы развеять этот образ, начальник центра решил угостить инспектора вечерним представлением. На сцене - драма под названием «Холуй и императоры». Шеф по званию выше гостя, однако, считая его представителем руководства, готов ему угождать. Густая, круглая борода придавала начальнику воинственный вид. Драматическое произведение он сам накатал. Оно тешило авторское самолюбие, много раз репетировалось. Премьера же откладывалась до подходящего случая. И вот он, этот случай, нагрянул. ЦВЕТИК посетил уважаемый боевик, познакомившийся с ежовыми рукавицами, изувеченный, никого не предавший.                                                                           
                                                             Глава вторая
    Пикантность ситуации в том, что его подчинённые – смертницы. Они знали о грядущей судьбе и не пытались её изменить. Руководство готово было многое простить им за эту жертвенность. Шахидка, начинённая взрывчаткой, могла проникнуть туда, куда дороги мужчине заказаны. Конечно, он, начальник, по глазам видел их суть: они не живые ко всему, а остановившиеся, замедленные, отягощённые чем-то жёстким, неподвижным. У одной шахидки - неизлечимая болезнь. У другой – гибель близких, у третьей – изнасилование в извращённой форме, у некоторых – идея. Разные причины действовали одинаково: гасили, будто брандспойт водой, огонь интереса к жизни. Шеф не раз замечал, что его подчиненных интересует лишь свидание с Аллахом и то, что будет после него. Они словно не понимали, что обязаны увести за собой как можно больше людей, которые дорожат жизнью, и в этом их главная ценность для руководства, транжирившего на содержание центра кучу бабла. Большую часть поглощало техническое оснащение. У них завелись последние новинки, усиливающие поражение при взрыве. А собственно ЦВЕТИКУ при этом перепадало немногое. Питание наладили неплохое, но и то благодаря одной смертнице, кухонной энтузиастке. Она наловчилась готовить традиционные блюда из продуктов, которые удавалось достать. В дополнение к ним шли консервы: банок с ними вполне хватало. Центр воспроизводства, в общем-то, был небольшой: двенадцать шахидок, включая привратницу, древнюю старуху в парандже, оберегающую железные ворота, до половины врытые в землю. Они автоматически открывались не в стороны, как обычно, а вверх. Закрываясь, падали, как нож гильотины. Лагерь полностью, за исключением ворот, опутан колючей проволокой из нержавейки. Стоит коснуться проволоки на верху – в тело вонзится та, что находится посередине. Если притронуться ногами к нижней проволоке, в голову и шею впивается находящаяся вверху. И хотя над головами обитателей колючей проволоки не было, ЦВЕТИК производил впечатление кокона, где вызревает бабочка. Что это за мамзель, знал хорошо только бородатый начальник да временно находящийся здесь инспектор. Оба они обладали сотовой связью и нужными номерами телефонов. Из остальных исключение сделали для седовласой привратницы с невыцветшими черными глазами. Но даже женщина в парандже не знала о том, что в кабинете начальника находится ноутбук и куча дисков к нему. Диски по вечерам уводили шефа в большой мир, и он не очень скучал, прожигая оставшиеся дни. По возрасту не шёл ни в какое сравнение с привратницей, хотя давно переступил рубеж, когда самцы интересуются самками. Оттого выбор руководства несколько лет назад остановился на нём. Удачные теракты выпускниц ЦВЕТИКа упрочили положение начальника, и в непосредственное управление лагерем не вмешивались. Мнение инспектора почти тотчас становилось точкой зрения вышестоящих, а оно в основе содержало мнение начальника лагеря. Он работал с шахидками, лишь ему известными методами преодолевал их своеволие и капризы. Своевольничать было от чего. Семеро ещё не вышли из детородного возраста - пятеро только входили в него. Критические дни случались то у одной, то у другой, порой в наиболее неподходящие минуты. Осуществляешь марш-бросок при полном снаряжении, вдруг – плохо ей. Приходилось отпускать в лагерь одну. А вдруг драпанёт? Что тогда будет ему, шеф знал, стремясь об этом не думать.
    В туалет вечером зайдёшь (он у них один на всех и без удобств), а в ведре для туалетной бумаги - прокладки, пропитанные кровью, с едким, только им присущим запахом. Мутит от него, закурить бы, как инспектор это делает, да нельзя. Не положено. Чистить туалет время от времени приходилось ему же. Вёдра тяжелые с испражнениями и личинками мух таскать, выливать в яму и закапывать. Привратница, старая хрычовка, нужником заниматься не стала. Скорее, в дерьме утонет, чем в руки лопату возьмёт. Если б не выдраил он туалет перед приездом инспектора, вонючая жижа уже как раз через край ямы пошла. Руководству доложили бы. Кто посмеется, а кто и выводы сделает. Какие же это смертницы, если боятся замарать ручки собственным гавном?

                                                            Глава третья
    Затею с инсценировкой начальник считал удачной находкой. Когда нет никаких проверок, когда его тёлки заняты своими делами, он счёл лучшим времяпрепровождением сочинительство. Тут весьма кстати оказался ноутбук, оснащенный новейшими программами, и он впервые в жизни начал писать. Скоро почувствовал, насколько это хлопотное занятие. Вознамерился было прекратить бесплодные потуги, но получил по электронной почте зашифрованное сообщение. Скоро в лагерь явится гость, надо встретить как полагается. «Зачем именно сейчас? - подумал шеф. – Обложили нас крепко – не рыпнуться». Впрочем, он втайне радовался визитеру: это хоть какое-то разнообразие. Жить в горах для него означало существование на необитаемом острове. И вот – пусть инспектор, но кунак. Служили одному делу, хотя представлялось оно неотчётливо. Ну и что из того? Центр воспроизводства процветал, платили щедро. Впереди маячила обеспеченная старость. А инспектировали его не первый раз. Он знал, как угодить проверяльщикам. Одноглазый изувечен, поговаривают, что его оскопили. Боялись воспроизводства боевиков в их земном обличье. Но он выбрался из передряги, и это вызывало уважение. Начальник надеялся: его пьеска, высмеивающая неверных, придётся инспектору по душе.
   - На международном уровне наша поддержка куцая,- сказал одноглазый в личной беседе. - Бывшие друзья воротят рыло.
   Он дал ему прочитать статью из газеты, написанную доктором наук: «Не существует определенного социального портрета террориста. Но если вы спрашиваете о России, то это преимущественно вдовы и матери, потерявшие своих детей. Вообще смертника нельзя оценивать с точки зрения обыденной психологии. Там действует психология мести. Есть два никогда не насыщаемых чувства: это потребность в любви и потребность в мести. Большинство чеченских смертниц пережили тяжелое психологическое потрясение: потерю родителей или родственников при депортации, затем в процессе ужасных событий, которые там происходили десять лет назад, потерю братьев, мужей, детей… Их иногда называют ещё «чёрными вдовами». Вот из таких обездоленных людей и выбирают террористов-смертников. Для них фактически не существует мир. Существует только желание мести. Выбирают из тех, кто много чего потерял в процессе своей предшествующей жизни. Людей, для которых жизнь уже не так существенна. Можно попытаться себя поставить на место матери, у которой отняли ребенка, которая потеряла мужа или брата. Её жизнь для неё не имеет смысла. Таких вот и вербуют преимущественно.
   Мы с вами оцениваем это с точки зрения европейской психологии, а на Кавказе другая психология и другие представления об отмщении, другая реакция на горе. Поэтому их толкает традиция, обычаи, боль утраты. А кроме того, они проходят обычно специальную подготовку, где кроме религиозной составляющей ещё делается хорошая промывка мозгов и в том числе обработка психотропными препаратами.
   Промывка мозгов чаще всего делается под действием психотропных препаратов. Это соответствующее внушение, которое ориентирует на достижение поставленной цели, на выполнение конкретного задания, на преданности своему тренеру и внушает смертнице уверенность в своей правоте. Безусловно, она понимает, что мишени терактов ни в чём не виноваты. Но они об этом практически не думают, особенно после соответствующей психологической обработки. Они понимают, что есть цель – отомстить, и что это должно быть услышано и увидено. С одной стороны, теракт – это ужасное событие. С другой стороны – это послание мести. С третьей – это потребность быть выслушанным. Но большинство стран реагируют на террор ответными действиями устрашающего характера. Если брать гуманитарную стратегию антитеррора, то задача любой антитеррористической деятельности - это максимально сокращать масштабы терроризма, но использовать при этом не насильственные, не репрессивные методы. Нужно разобраться, в чем проблема и почему целое поколение людей поступает именно таким образом. Есть такое понятие в современной психологии «историческая психическая травма». При этом эти травмы наносятся, как правило, целому народу. И вот в таких травмированных обществах действуют несколько иные психологические механизмы консолидации.
   Распознать смертницу практически невозможно. Во-первых, даже если у вас есть специальные инструкции – к примеру, они есть у всех специалистов ФСБ, служб аэропортов, вокзалов – смертницу специально тренируют на умение скрывать эмоции, растворяться в толпе и не привлекать к себе внимание».
   - Умеют твои растворяться в толпе?
   - Да где я её, толпу эту, возьму?
   - Нет толпы – все равно учи растворяться. Пусть в воздухе растворяются.
   Помолчали.
   - Пойдем твою ханум спросим, почему она не убила Сталина.
   Привратница в парандже, будто приросшей к её плечам, сидела в домике и читала Коран. Домик чистый, уютный, из единственного окна падал яркий свет. Морщинистая женщина давно утратила национальность. Груди отвисли, как будто слились с телом.
   - Скажи, почему ты не убила Сталина? Ведь он принес твоей семье столько горя! Ты обязана была отомстить.
   - Нельзя так говорить. Сталин кавказец. На любую месть он ответил бы новой местью. Нельзя так говорить!
   - Ну а как девочки? Не рвутся на волю?
   - Куда рваться? У них никого нет. А если где и есть родственник, так отрёкся трижды.
   - Ты не приходи на спектакль. Карауль. А то я боюсь, как бы чего не стряслось в это время.
   Черная молния пронзила единственный глаз инспектора.
   - Будь спокоен, падишах, я не подведу.
   Падишахом она называла и своего непосредственного начальника. Гости ушли, старуха опять уткнулась в страницы толстой книги в коричневом переплёте.
   Спектакль начался вечером. Шеф волновался за него не только как автор. Он хотел показать себя в лучшем свете как воспитателя смертниц. ЦВЕТИК не имел большего помещения, чем столовая. В ней и собрались в назначенное время все, исключая привратницу. Актеров было трое, вернее, актрис, которым предстояло исполнять мужские роли. Поймет ли проверяющий юмор по адресу неприятелей? Должен понять, поскольку давно известно, что смех действует круче гранатомёта.
   Императоров было двое – это мальчишки, один высокий, с круглым лицом и наметившимися усиками, другой – низкорослый и вялый. Для них раздобыли кафтаны, расшитые золотом. Их учителя звали холуём - не кличка, а профессия. В Древнем Риме учитель - раб.                        
   Сцена - гулькин нос. Три шага длина, три ширина. Большего и не требовалось. На ней вмещалось два стула, задрапированные под императорские кресла. Над ними к стене гвоздями прибита увеличенная фотография шапки Мономаха. Стол для холуя и ещё один стул.
   Мужчины сели поближе к сцене. Позади на двух параллельных скамьях разместились шахидки. Они уже считали себя покойницами и неохотно пришли на спектакль. Зрительницы убеждены, что мулла не разрешил бы им так развлекаться. Круглолицего императора играла высокая малолетка, третья жена погибшего шахида. Она стала жить с его братом, боевиком, но и того настигла пуля снайпера. Родителей успела к тому времени забыть, и ей показалось, что пуповина, соединяющая с миром, обрезана. Шеф указал цель, привратница подтвердила: Коран разрешает убивать неверных. Второго императора играла девица, достигшая детородного возраста, невысокая, худощавая. Роль холуя досталась смертнице, которая по возрасту старше других, а выглядела моложе. Щёки с румянцем, брови как ночь, в глазах смола закипает.
   Оба императора сидят в креслах.
Х О Л У Й
Мы собрались – это раз, мы сражались – это два,
Нас бомбили, обосрались, сами выжили едва.
П Е Р В Ы Й  И М П Е Р А Т О Р
Мне сказали на Кукуе, что мушкеты устарели,
Как кукушки – откричали, отсвистели коростели.
Растолкуй, холуй толковый (время есть у нас пока),
Как с одним полком стрелковым разметелить два полка?
Х О Л У Й
Два полка всегда сильнее, если с ними Магомет,
Два полка всегда слабее, если Магомета нет.
В Т О Р О Й  И М П Е Р А Т О Р
Лев Кириллович давеча говаривал, что Бог един для всех. И в кровавом бою на всё воля Божия. Для нас бомбардиры и пушки, а для Господа всякое убийство – грех тяжкий. Ты, холуй, умнее Льва Кирилловича?
Х О Л У Й
Лев Кириллович учился, он боярин просвещённый и Матвеева умнее. Я – бездарный самоучка и живу слепою верой. Эта вера неуёмна, и меня она покинет после смерти не в постели, так в подвале после пыток.
П Е Р В Ы Й  И М П Е Р А Т О Р
А на дыбе подтвердишь ты, в чём твой избранный оплот?
Если из тебя прольется не слеза – кровавый пот?
Дух твой будет ли спокоен, если пострадает плоть?
Ты уверен, что не бросит в этот час тебя Господь?
Х О Л У Й
Раньше не боялся смерти – не боюсь теперь смертей,
И Аллах не забывает преданных ему детей.
В Т О Р О Й  И М П Е Р А Т О Р
Иисус сказал однажды, что поднявший меч от меча и погибнет. Много было крепких, умных, с сильной верою различной, почему-то меч подъявших на собрата своего. И никто из этих крепких, ни один из этих умных, с сильной верою различной, горькой доли не избегнул от ответного удара. Ты, холуй, не знаешь, разве: кровь невинных вопиёт?
Х О Л У Й
Если с нечистью водиться, нужно заново родиться,
Кровь неверных – что водица, но напиться не сгодится…
П Е Р В Ы Й  И М П Е Р А Т О Р
О другом, холуй, подумай. Если я построю флот,
То найду на суше море иль оно меня найдёт?
Х О Л У Й
А на это я отвечу, ненавистью к вам горя,
Если Магомет к горе не идёт,
То к Магомету прётся гора.
   Первый и второй императоры стали мирно играть на персидском ковре, а холуй уселся в развязной позе на кресло первого императора. Раздались пистолетные выстрелы в потолок столовой. Так шахидки приветствовали окончание спектакля.

Москва,
2009г.


                                                                                                                                               рассказ
1
   Пришла толстуха с вонючим вёдром и вылила треть воды на пол. Я еле успела прицепиться к потолку, а она, согнувшись, выставила свои две половинки и давай растирать тряпкой воду.
   Дородные половинки ходуном ходят. Смотрю на них сверху и со страхом думаю о том, скольких моих подружек загубила эта фурия. Видать, шеф вздрючил, даже под стол полезла. Думает толстожопая, что она одна тут человек.

2
   На этом толстуха не успокоилась. Подтянула трусы, не поднимая платья, и взгромоздилась на стол (ох, тяжела задница!), стала протирать сверху мокрой тряпкой шкаф. От вони я едва не шлёпнулась в обморок, что означало бы для меня сыграть в ящик на ещё не просохшем полу. Пыли много: под тряпкой образовалась чёрная кашица. Фурия, собрав её, вынуждена слезть и отнести свою стряпню в ведро, а я немножко передохнула. Может, думаю, назад не вернётся.
   Толстуха шумно прополоскала тряпку в ведре, отжала её, усиливая омерзительный запах. Прижала локти к бокам, опять подтянула трусы (либо муж растянул резинку, либо любовник) и полезла на стол.
   Блин, сколько такое может продолжаться? Вонища снова одурманила голову, да ещё мысль наклюнулась: вдруг она вздумает и потолок протереть? Что-то слишком усердствует, даже на пятки приподнимается. Дорожит работёнкой своей. Здорово толстую шею намылили, а потом ещё и ещё... Вот и взмыла туда, о чём раньше не помышляла. Космонавтиха. Говна мешок. Протрёт пол шваброй, да и ладно. Теперь же химиотерапию развела. Как только я держусь, сама не представляю. Верно, к ним начальство нагрянет, высокое-превысокое, вот эти фурии и встали на цыпочки, заварили кашу, развели парашу.

3
   Если бы меня раздражала только толстуха с вонючей тряпкой! На стене под потолком блестел глазок видеокамеры, фиолетовый и лукавый; до меня рукой подать. Но я-то знаю: меня ему слабо рассмотреть, а вот как эта фурия воды на линолеум налила и трусы подтягивала, он видел. И не с испугом, как я, - с насмешкой. Сиськи-то вон как колыхнулись. Лифчика, полагаю, нет, не хочет свои бананы в тюрьму засовывать. Я её в этом одобряю: женщина женщину всегда поймёт. Тот, кто станет просматривать запись, заржёт кобелём, именно кобелём. Блин, а мне ведь сейчас не до смеху. Я от страха скукожилась, ещё меньше стала, хотя меня видеокамера и в микроскоп не увидит. А вот эту... Ой, она закончила вытирать шкаф и посмотрела в мою сторону. Неужели засекла? Махнёт тряпкой - и прощай жизнь. Нет, она, может, и подумала о потолке, но задействовать тряпку побоялась. За воздух не схватишься, стоя на столе, а больше не за что. Толстуха с удовлетворением оглядела всё ещё мокрую крышку и слезла на пол.
Я круто решила при первой возможности переселиться на глазок видеонаблюдения. Уж там-то я буду спокойной, как пульс покойника.

4
   Блин, да она не собирается выносить вонючую муть, опять полощет в ведре тряпку, где  уйма утопленниц. По ширине русская баба, а гляделки еврейкины. Нутром чует, что ещё я есть, но не знает, как меня прищучить. Отжала тряпку в ведре (руки толстые, пальцы жирные), снова подтянула локтями трусы и раскорячилась, выставила свою крупнокалиберную пушку, вытирая почти сухой тряпкой пол. Линолеум снова влажно заблестел, и мне, дурёхе, казалось, что я вижу плачущие глаза подружек, хотя - где там! - фурия почти всех повывела.
   Будь фотоаппарат, я сняла б её наглые ляжки, так и прущие из-под халата. Какое тело нажевала, а хлипкие тельца моих дальних и ближних родственниц мочит без зазрения совести!
   От тошнотворных испарений вновь стал нарастать страх... Я держалась из последних силёнок. Вес мой - тьфу, что стоит сорваться и упасть на вонючую тряпку? Я уже думала не про толстуху, а о белом бугорке на потолке да маленькой выемке возле, за которую я, затаив дыхание, держалась. Отломится бугорок, и моя жизнь вместе с ним. Крупнокалиберная пушка - рукой подать.

5
   Прошлась тряпкой по плинтусам и остановилась. Как пузатый Наполеон Москву, осмотрела поле битвы. Это подвиг её, Бородино, где она добилась победы. Неприятель рассеян и истреблён подчистую. Поправила чёрный локон, прилипший к мокрому лбу. Завязала потуже поясок байкового халата. Обычно прошвырнётся шваброй туда-сюда, и готово. Потому и держалось во мне равновесие духа. Вольготно жилось. Гибли самые старые, которым и так помирать пора. Тогда толстуха даже нравилась, казалась мягкой такой печечкой для мужика. На моих глазах печка отвердела, моргалы утопли в своей непроглядности. Скурвилась бабища с макушки до пят. Скорее, скурвили её: шеф нагоняй устроил. Почему? Да узнаю я, лишь бы выжить, перенести эту тлень, эти жуткие испарения.
   Теперь она возле двери… Может, вынесет наконец-то ведро. Куда там! Не зря говорят, что толстожопые неуклюжие. Не так-то просто им развернуться. Намочила тряпку в ведре, скрутила в канат и шагнула к плинтусам. Блин, где просвет, где финиш?

6
   Вообще плинтусы, может, и надо бы ещё разок протереть. Сверху мне хорошо видно, сколько там потемневших пылинок осталось. Если пылинка почернела, то никакая реанимация не поможет. Это чернозём на попрание людям. Она лишь раз живёт, после чего никакая обсушка не поможет. Могильщик подружек, дебёлая тёлка,
сделав с тряпкой ходку по периметру, встала опять возле дверей и вновь осмотрелась.
Чего пялишься? Чисто всё, хоть шаром покати; и долгожителей, и малолеток повывела. Ох, и не люблю подхалимаж, а ты самая настоящая подхалимка. И перед кем? В углу на деревянном древке не наше знамя, вот перед ним ты, толстожопка, и выслуживаешься, ему даёшь лоск, ради него столько пылинок похерила.
   Я опасалась втайне, что фурия каким-нибудь образом проникнет в святая святых - мои мысли, тогда мне несдобровать. Однако у неё толстая кожа и напомаженные губы. Я для неё не существую (и ныне, и присно, и вовеки веков). Сколько мудохалась враскорячку - помаду на губах сохранила. Не случайно, думаю. Взяла ведро. Ну, с Богом иди. Ушла, а тряпку на полу оставила.

7
   Только я вздохнула свободно, тихо-тихо так, может, беззвучно вовсе, и мне самой показалось, что вздохнула. Секунда прошла, да ещё одна - и толстожопка опять на пороге с ведром. Как я не шлёпнулась в тот момент, сама не понимаю. Я ведь тщедушная, да ещё на потолке, на волоске тонкой руки, можно сказать.
   А тут по второму кругу... Неужто шишка заявится? К ней на костюм попадёшь - сразу заметут. Впрочем, я попадать не собиралась: мне лишь бы перманентную войну пересидеть, а там найду способ видеонаблюдение оседлать. Туда никакая фурия не дотянется, да и того глазка фиолетового боятся, стараются не зыреть в его сторону. Мне это на руку. Я хоть и женщина, но не желаю, чтоб на меня пялились. Хочу самой на себя посмотреть, понять, что в моей выжженной душе осталась, как я буду тут одна, без подружек, особенно в темноте, которая покажется мне глубоким колодцем, и я не смогу заснуть. Толстухе пофиг мои потолочные страхи, у неё свои, половые. Одно хорошо: на сей раз вода чистая и ведро не воняло.

8
   Она прополоскала тряпку в ведре, выкрутила и бросила на пол. По лицу заметно: чертовски устала. Полой халата вытерла пот, а он выступил снова. Следов помады на губах уже не осталось. И когда успела убрать? Али он в мгновение ока слизнул? Блин, да я глазам своим не поверила! Толстуха, где стояла, там и села возле тряпки на пол и стала на карачках протирать линолеум в тот момент, когда я опасалась, что она воспарит к потолку, прекратив мои мелкие радости и глубокие мучения.
   Нет, крупнокалиберная пушка целилась в меня, однако не стреляла. Она направлялась к бело-синему знамени, вылизывая вылизанное прежде, не опасаясь протереть пол до дыр. Перед знаменем на коленях перекрестилась наскоро и стала вытирать древко, обернув его тряпкой и двигая правую руку вверх-вниз, от полотнища до линолеума. Что она из кожи лезет, толстожопка, мешок с говном? Я боюсь этого флага, как чёрт ладана, а то и больше. И подружки от него драпают, улепётывают, смываются, прячутся, шарахаются, улетают, разбегаются кто куда… Потому что остаться на знамени значит концы отдать.
Придут лапищи, схватят древко. Ему-то что, а ты пищи-не пищи - никто не услышит. Ты пропадай. То же самое и на полотнище: стряхнут под ноги и раздавят втихаря миролюбивые бородачи.    
   Напрасно преклонилась, напрасно драишь, толстожопка, - нет там никого. Блин, что это я? Да если не будет ананировать древко, то тогда примется за потолок. Впрочем, она хитра, лиса-чернобурка. Понимает: бородачи пристально взирают на землю и рассеянно - вверх. Потолок - случайная радость, нежданная передышка, её седьмое небо. Не пойдёт она за стремянкой, не полезет искать иголку в стогу сена - меня, еле живую от пережитой нервотрёпки.

9
   Думаю: будет ли эта подлиза полотнище вылизывать, и склоняюсь к тому, что нет. Материя вовсе не то, что дерево, которое можно дрочить. Нет. Лапнешь разок-другой, потом не отмоешь ни порошком, ни нано-технологией. Не отскребёшь ногтём. А бородачи к этому внимательные, ух и зоркие бородачи! Не только пятнышко заметят, но и тотчас определят, некошерное что-то ела или переспала недавно с мужиком, а руки не помыла. Состав преступления укажут. Хотя толстуха не из полохливых, но и рисковостью её Бог не наградил. Осторожная в квадрате хитрости.
   Вот, к примеру, смоляная чёлочка. Мне неплохо видно, как она слиплась на лбу и превратилась в три жгутика, и опять же жгутики смоляные, ещё более смоляные, чем сама чёлочка, будто три девочки из школы выпорхнули, пощебетали и разошлись в разные стороны. А она уже дважды не школьница, а может, и трижды, а волоска ни одного седого или серого - антрацит, на котором я когда-то жила, посветлей: на нём налёт есть.
Всё потому, что ничего близко к сердцу не принимает, барьер в каком-то клапане либо баррикада целая. Стеной стоят на пути треволнений. А я сколько раз за последний час концы откинула? Вот он откуда, пушок тополиный, на мою мягкую головушку!

10
   Мне не удалось предугадать поведение подхалимки; боюсь, и дальше пойдёт наперекосяк. Она вытащила из левого кармана, нашитого спереди на халат, смертельно белую щёточку. Завернула цветастую полу, вытерла об изнанку сначала одну руку, потом другую, приложила ладонь к звезде и стала тереть её щёткой с лицевой стороны. Снова пришлось становиться на цыпочки. Икры ног то выглядывали, то снова прятались под халатом. Шуруй - так всегда междурядья обрабатывают, только там приплод есть, а здесь вхолостую.
   Нет, эта фурия не может зря стараться, добавляя поту на лоб, - несколько глупых пылинок упали на пол, резиновые шлёпанцы тут же придавили их. Вскрик был молниеносный, скажу я; только толстухе хоть в глаза ссы. Либо ей бурый медведь на ухо наступил, либо оно не так, как у меня, устроено. Если б крик продлился хотя минуту, я заткнула бы уши руками и, конечно же, полетев вверх тормашками туда, где крокодилились синие шлёпанцы, шлёпнулась бы.
   Блин, мне жалко вас, подруги, хотя я больше боюсь за себя. У вас были мгновенья полёта, за которые вы заплатили жизнями. У меня таких мгновений может не быть.

11
   Я верное время знаю не случайно. Часы - вот они, напротив меня, круглые, как личико солнца, у которого только три луча: два упитанных и один доходяга. Так вот, этот доходяга оказался самым шустрым и шумным: тик-так. Толстуха либо не слышит, либо притворяется, что не слышит, а меня 'тик-так' нервирует: каждую секунду смерти жду, а тут неумолчная тиктаковщина. Зато могу уверить: пять минут семнадцать секунд она звезду драила в центре флага, по полторы минуты ушло на верх, низ и боковины. Вверх она, как балерина, на пальчиках ног тянулась. Халат задрался так, что даже ляжки высовывались и синие жилочки сквозь их смуглоту просвечивали. Старалась, подхалюзница; мне в течение этих гибельных одиннадцати минут и семнадцати секунд не раз пришлось содрогнуться от крика, когда беспечные подружки гибли под подошвами. Ещё бы, такая тяжесть: звук длился не дольше секунды.
   Стрелочка-доходяга дрогнет - и всё… Маленькая пылинка погасла, словно и не было её. Блин, возможно, каждая считала себя самой ушлой, прилепившись к знамени, не исключено, и самой умной, вот как я сейчас. А в итоге? Вздрогнула золотистая стрелочка.

12
   Что она за человек и человек ли она? Мокрые жгутики на лбу стали завиваться в колечки, под мышками выступили пятна. Когда она поднимала правую руку со щёткой, то я видела под коротким рукавом мокрые, чёрные, прилипшие к телу волосики.  Догадываюсь, что и слева под мышкой все вповалку и мокренькие, и слипшиеся. И в трусах тоже. Она перестала подтягивать их локтями лишь потому, что прилипли к телу - не иначе. Одно дело, когда я, пылинка, вспотею, другое - когда дебелая женщина. При этом я вижу, какая она рыхлая, нежная по-бабьи. Схвати он за отвислые сиськи (я уж не говорю за что другое), да она мёдом растает, растечётся - лижи меня.
   И кто заставляет до седьмого пота гноить моих подружек? Распространять вонь, а потом пытаться уменьшить её чистой водой? Шеф приказал - так протри и уходи. Какой бородач ни зоркий, однако пятно от твоего пальца скорее заметит, чем пылинку. Мы для них недосягаемые, и они знают об этом, используя вот таких послушных да хлопотливых. Блин, да и знамя бабищу не охладило, не успокоило. В общем, толстожопая душа для меня потёмки. Она способна лишь страх воскресить. Окинула взглядом знамя, спрятала щётку в карман и шагнула к окну.

13
   Может, ей померещилось: воздух спёртый либо ещё что, только в половине четвёртого она настежь распахнула две большие створки окна. Я не случайно запомнила время: оно само врезалось в меня, так как означало вираж, едва не выбивший из колеи жизни. Вернее, выбивший, но давший кое-что взамен. Ворвался ветер. Это был не хорошо знакомый мне растрёпа, а неукротимый ёрник, бесшабашный озорник. Я еле держалась в белой ложбинке, руки слабели; от них, беспомощных, зависело тело.
   Сорваться на линолеум означало лечь в жёсткий гроб, а мне хотелось жить, наблюдать за толстухой, бояться её, подсмеиваться. Я хотела много чего... Чувствовала: пальчики скользят на сухом, и ничего не могла поделать, кроме... Да и кроме произошло само собой. Я сорвалась.
   Зачем ему полудохлая от страха пылинка? Он нас перещупал вдоволь, поматросил, бросил, а то и погубил. Где-то было открыто ещё одно окно. Сломя голову умчался туда, и это спасло мне жизнь. А может, её спасли давешние планы, стремление найти новое убежище. Какая-то невидимая соломинка помогла мне. Я пролетела над знаменем миг, полсекунды - всё ещё длилась половина четвёртого - и опустилась на желанный для меня, таинственный зрачок видеонаблюдения.
   Спасибо, озорник; ты, шустрый, походя сделал то, что никак не удавалось мне самой. Осуществил мечту. Ты - волшебник. Мне уже не надо напрягать руки. Я просто сижу, и никакая фурия сюда не доберётся. Блин, совсем другое измерение.

14
   Толстуха притащила-таки стремянку, и это для меня ушат воды с хлоркой. Не ведро с гремучей ручкой, а именно ушат. Я видела, что она исходит потом, у неё мокрая спина. Конечно, будь стремянка тяжёлой, толстуха попросила бы его принести. Знаю: она с радостью обращалась к нему за помощью. Смотрите, у меня есть кучерявый защитник! А сейчас не позвала. Значит, пособачились либо мотнул куда. Повернула, должно, в коридоре, а в дверь с ней не пролазит. Зад толстый, да и передок приличный. Оставила лестницу в коридоре. Сама зашла, потом груз втащила, и это вроде бы не стоило никаких усилий. Раздвинула стремянку и вытерла пот. Он бежал в три ручья. Вот тебе и невесомый груз!
   Нет ей ни дна ни покрышки. Держитесь те пылинки, которые выжили.

15
   Один рожон стремянки нацеливался как раз в бугорок, за которым я недавно пряталась. Счас взгромоздится, вынет из кармана свою щётку... Уже не в первый раз сегодня я опростоволосилась, горько, по-бабьи, чересчур доверившись себе. Всё потому, что толстуха в обычном состоянии совсем другая - неторопливая, неповоротливая, незаведённая. А тут ей как будто вставили под халат моторчик или плоскую большую батарейку. Тело приобрело лёгкость, неисчерпаемость даже.
   Я и глазом не моргнула, как мокрая от пота женщина принесла откуда-то пылесос. Это пузатый враг, сожравший прорву моих подружек и не насытившийся. У него длинные руки. С их помощью толстожопка может без труда достать меня, беспомощную пылинку. Стоило ли так напрягать руки, цепляться из последних сил за выемку? На полу меня расплющила бы резиновая подошва. Может, я вскрикнула бы, может, не успела. Худощавка напротив откусывала бы секунды уже без меня.

16
   Вот что значит, по-моему, лизоблядкой быть: не только пол обсосать, но и потолок. Только воткнула вилку в розетку, щёлкнула кнопочкой - пузан заурчал сперва как голодный котёнок, поймавший мышь, потом - как волчонок с зайкой в зубах. Бррр... Прожорливое настырно брюхатилось. Ненасытное требовало насыщения. И под эти утробные звуки я догадалась, как люблю жизнь, как буду упираться, сопротивляясь всеми фибрами силе, которую я ощутила сразу после щелчка.
   Неодушевлённое одушевилось, воздух ожил. При ветре, ворвавшемся в окно, он устремился с ним, а сейчас, как в воронку, плыл к пылесосу. До того, как толстуха взяла щётку со шлангом. Щётка казалась мне сверху зубастой пастью, без всяких усилий получавшей своё. Под мягкое жужжание несколько подружек угодили в утробу, не успев пикнуть.
   Блин, да брюхан напоминал толстожопку, только она позволяла рыпнуться, хоть как-то проявить себя перед смертью, а этот упреждал, и пузо его казалось безразмерным, продолжающимся где-то внизу, под линолеумом и полом.

17
   Женщина стала на пятую ступеньку лестницы и приложила щётку к потолку. Зубы оказались мягкими, выгнулись ёжиком волос. Ершисто и в то же время ежово. Безобидно жужжало, но я точно знала: несколько подружек не успели проститься с жизнями, лишь одна опустилась на пол возле стремянки.
   Так и дальше пошло, пока толстуха вела лапищу прожоры-пылесоса по потолку: многие окочурились, одной удалось улизнуть. Да и то, я полагаю, на срок в гулькин нос: шлёпанцы прекратят дальнейшее странствие. Пока они на пятой ступеньке... Толстуха (ей-то не угрожает хищная, внешне безобидная пасть) вертится туда-сюда, одной рукой уцепилась за лестницу.
   Что я испытала, когда она обсасывала ложбинку возле бугорка, недавно прятавшего меня? Ветер, случайный друг, уберёг от погибели да открытое где-то окно, куда он опрометью рванул. Эта целеустремлённость вырвала из насиженного гнезда и спасла меня... Я вижу, от какого чудовища, но не от страха, вновь парализовавшего меня.
Не могу сделать самого простого: свалиться с только что обжитого места вниз. Я ничего не могу - лишь наблюдаю за толстожопым, внешне неуклюжим, неотвратимым бедствием.

18
   По-иному получилось, когда зубастая щука стала плескаться над звёздным знаменем. Нет, она жужжала по-прежнему безобидно и негромко... По-прежнему гибли мои подружки, не успевшие бросить последнего звука. Решительно двигалась рука, направляющая хищницу. Оцепенение моё не прошло - даже усилилось: сейчас щётка могла дотянуться до меня, всосать в торчащее на полу чрево.
   Толстуха не смотрела в сторону видеокамеры, что сулило мне надежду, которая лизала круг на потолке, ёрзала по нему ещё и ещё, будто хотела окружить сверху бело-синее полотнище нимбом. Нечто подобное и вырисовывалось на потолке. Было оно светлее и ярче знамени.
   Широко раскрытыми глазами смотрю, плакать хочется. Уйму пылинок на чистом месте замочила эта фурия. А зубастая щётка всё кружит да кружит, трёт одно и то же место над флагом. Я отметила про себя: многие пылинки упали на знамя, спасшись от чудовища. Разве полезет оно дважды в одну и ту же воду, будет клацать зубами там, где уже прошлась беззубая, но придирчивая щёточка?

19
   У меня промелькнула задрипанная мыслишка о том, что толстожопка с не очень-то башковитым царём в голове, по крайней мере, звёзд с неба не хватает, иначе начала бы уборку с потолка. Я тотчас отшила эту каверзу: при таком раскладе наблюдать за уборщицей было бы некому.
   Я не считаю, что глазок, на котором я сижу, наблюдает. Нет, он фиксирует и фискалит, так как, в отличие от меня, ничем не рискует. Толстуха боится на него косо взглянуть, что означает для меня улыбку судьбы. Прожорливая щука не станет плавать там, где прячется более крупный хищник, а значит, есть опасность для собственной шкуры. Это свыше дано как предначертание.
   Знаю, длинная рука пылесоса коротка для бесстрастного шпика, давшего мне приют, и всё равно не могу избавиться от боязни, потому что я всего лишь пылинка, каких миллионы. Я никому не могу сделать ни плохо, ни хорошо, а уж тем более предсказать поведение глупой, но хитрющей бабы. Она закончила шлифовать нимб и огляделась.

20
   Если я не могу предсказать её действия на потолке площадью в несколько метров, то что уж говорить о пространных местах. Толстуха принялась с усердием двигать щёткой перед видеокамерой, истребив немало подружек, таких же белых, как и я, притаившихся в едва заметных ложбинках. Кому-то из них удалось улизнуть. Свалились на монитор компьютера, торчащий внизу. Я на это смотрела в состоянии, близком к шоку. Белые глаза вбирали меня, а я вбирала их вместе с беспощадно шурующей щёткой, шерстящей, щекочущей потолок.
   Вдруг ветер громыхнул створкой окна - женщина вздрогнула, округлое лицо исказилось. Боится. Она испугалась ветра так же, как я - щётки. Рукой, прежде судорожно сжимавшей лестницу, вытерла со лба пот и стала медленно спускаться вниз. Взбалмошный гость опять пришёл мне на помощь. Не зря я таяла в его объятиях и позволяла ему всё. Толстуха закрыла створки, щёлкнула шпингалетом. Для меня эти звуки означали передышку. Я начала медленно возвращаться к себе прежней, собирая крупицы покорёженной души и вдребезги разбитого покоя.

21
   После того как толстуха оттащила лестницу в сторону, поближе к двери, я подумала, что к потолку она больше не полезет. Так и вышло. Подтянув локтями трусы
(её телеса, похоже, осушил ветер), направилась со щёткой к компьютеру.
Пузан на полу жужжал с обычным рвением, будто не он только что схавал моих самых-самых подружек. Невозможно догадаться, голоден он или сыт, урчание тигра в нём или домашней кошки. Я знала, компьютер - уютная общага для множества подружек и пылесос -  запрограммированный враг.
   Если б я не такая сухариха от рождения, то, наверное, изошла бы слезами, так как не видела для подружек спасения. Неуёмный сосун вырывал из любых щелей и проглатывал толстых и тонких, чёрных и белых.
   Можно было подумать, что эта фурия особенно любит монитор сзади, где вилки и провода. Всюду ей хотелось засунуть щётку. Я видела смерть уймы пылинок и не услышала ни одного вскрика. Хоть бы ветрище прорвался сквозь стекло, заставил пересрать эту мегеру. Однако шпингалет сильнее: держит створки, бережёт толстожопку. Сунула руку в правый накладной карман, вытащила небольшое махровое полотенце, стала протирать экран. Компьютерное побоище завершалось её победой, и я не заметила на луноподобном лице признаков ни самодовольства, ни усталости.

22
   «Ну уймись, дай отдохнуть пузу и ляжкам», - если б могла, сказала бы я ей. Грубо? Да она колонию пылинок разрушила ни за что ни про что. Добро бы не фурычил компьютер, а то он фурычил, да ещё как! Высосала бедолаг из самых тёмных подворотен и уходить не собирается. Ночевать, что ль, тут будет? Вот опять локтями свои трусы подтягивает.
Электронная доска чистая, прицепиться не к чему. Так она снова к шкафу, крышку которого уже протёрла до лысины. Хоть бы поссать сходила, всё мне передышка. Так нет же... Стала вытаскивать из шкафа книги и пылесосить по одной. А они и так чистые, названия золотом тиснёным горят. Может, с десяток подружек сидело на каждом корешке, так обязательно их угроблять, кормить ворчливого несытя?
   Я посмотрела на часы: всего десять минут пятого. Да она счас споро вылижет фолианты и до меня доберётся, времени пруд пруди. Вот завели бабу, так завели. Света из-за неё не взвидишь.

23
   Шустрый пузан на полу до того разошёлся, что продолжил работать и после спасительного для меня щелчка. Собственного задора ему хватило на три секунды, отмеренные дрогнувшей напротив меня стрелкой. Да и то задор шёл по убывающей… Без посторонней подпитки стал кучей дерьма, хоть и лоснился от счастья. Я смотрела на него с неизбывной ненавистью и желала, чтоб он лопнул. Казалось, моя мечта достижима: лоснящееся брюхо во все стороны распирало самодовольство. День заканчивался для пылееда обильным ужином, а для меня - невосполнимыми потерями. Теперь мой взгляд натыкался на сияющую пустоту там, где недавно копошились весёлые пылинки. Виновница побоища вытерла изнанкой полы покрасневшее лицо и впервые посмотрела на зрачок видеонаблюдения, а значит, на меня. Я достойно встретила этот взгляд, отметив его сходство с тем, как породистая сучка смотрит на хозяина. Я немало прожила на свете, многое повидала, в том числе поистине собачью преданность. Я тоже предана памяти подруг, съеденных вонючей водой, проглоченных ненасытным брюхом.
   Толстуха схватила пылесос за чёрную ручку на макушке и понесла вон. С моих плеч как будто свалилась гора под названием Эверест. 

24
   Я - матёрая пылинка, я знаю: раз эта фурия потащила братское кладбище моих подружек, а стрелка-коротышка приблизилась к пяти, то сейчас наступит темнота, толстожопка включит свет. Блин, а не заметит ли она меня? Свет - лучший помощник таких толстожопок. Я в помощниках не нуждаюсь, потому что и так хорошо вижу, да и слышу тоже. Вот её почти беззвучные резиновые шаги, направляющиеся сюда. Шлёп-шлёп... Включать свет не стала, сложила стремянку, осторожно повернула её. Я понимаю уборщицкую осторожность: боится самой себе сделать работу. Царапнет, скажем, стену... Бородачи тотчас увидят, устроят шефу разнос.
   Работать сегодня толстуха уже не будет. Она вновь стала ленивой, неуклюжей бабищей, которой лишь бы не напортачить, не наследить там, где уже чисто. Сначала вытолкнула в коридор лестницу, потом вылезла сама. Скатертью дорожка.  Стрелка-коротышка упёрлась в пятёрку.

25
   Забежал пострел. Зыркнул туда-сюда. Ни души… Ну, ладно. Сел за компьютер. Нажал там-сям - экран засветился. Он и сам, по-видимому, этого не ожидал, уселся в креслице основательно. А мне сверху ясно, что на экране происходит. Выскочил чёрный человечек, построил в шеренгу белых человечков. Приказал повернуться затылками, расстрелял из автомата с лазерным целеуказателем. Залил мостовую кровью. Откуда ни возьмись - легковой автомобиль. Остановил. Водителя выволок за шкирку, шмяк об асфальт и замочил.
   Откуда у них столько крови? Если б у нас, пылинок, было столько, то пострелёныш сидел бы по горло в крови. Монитор скрылся б более чем наполовину. Смотри его вершок да рамку. Чёрный человечек сел в машину и умчался. Давил зевак, палил по окнам близлежащих домов, отстреливался от полицейских, наседавших сзади. Этот преступник - супермен, и у него единственная цель: совершать тягчайшие преступления. Всё натурально происходило: тормоза скрежетали на поворотах, пострел улыбался, а я плакала или мне так казалось из-за того, что насест стал влажноватым. Толстуха, где ты запропастилась?

26
   Я видела: он оторвал глаза от экрана и удивился. Потемнело, а все ещё никто не приходил. Мне представляется, поначалу озорник намеревался выключить компьютер и слинять, однако какая-то кнопка в сознании помешала этому. Он вышел из игры и перелистнул несколько страниц. На экране появились голые мужские тела со всеми прибамбасами, одно сношалось с другим, другое - с третьим. Посмотрел крупным планом. Воровато зыркнул в тёмный проём двери. Похоже, что-то в извращенцах ему не понравилось. А я больше всего желала, чтоб в эти мгновения работала моя спасительница-камера. Она улавливает мир таким, каков он есть на самом деле, - бесштанный и безлапотный, пахнущий нужником.
   Пострел оказался любопытным и хлебнул отстойной жижи, неприятно поморщившись. Я уверена: ему захотелось плюнуть, но побоялся засрать пол. Четверть шестого. Толстуха замешкалась. Может, чешет с кем-нибудь неповоротливый язык.

27
   Любопытство схватило его за нос и вело за собой. Тишина нависла такая, будто все и везде сговорились и разом уснули. Один лишь пострелёныш пялился в разноцветный экран. Там теперь в чём мать родила девушки-лесбиянки. Их он тоже посмотрел крупным планом, и вдруг я уловила шарканье шлёпанцев. Не очень торопливое, обычное движение. Половина шестого. Тридцать минут до конца рабочего дня. Сейчас задаст жару. Однако сорванец держал ухо востро. Он услышал грузные шаги, успел выключить компьютер и придвинуть кресло к столику.
   Я видела его лицо, искажённое растерянностью и страхом.

28
   Так я и знала, что толстуха, войдя, включит свет. Похоже, увидев пострела, она сначала испугалась; затем, секунду-другую спустя, испуг перерос в раздражение. Она заметила след на полу.
- Чего ты тут делаешь, сучье отродье?
- Я в окно посмотрел.
- В окно? Счас пол будешь перемывать.
   Толстуха схватила мокрую тряпку и шагнула к самозваному гостю. Тот увернулся. Рванулся к двери, и получил-таки шлепок грязной тряпкой по мягкому месту. Я впервые за весь день улыбнулась от такой взбучки, не подозревая о неуместности улыбки.

29
   Судя по лицу, толстуха довольна, что удалось шлёпнуть пострелёныша. Наследил он немного: лишь один чёткий отпечаток ближе к порогу. Она вытерла его и осмотрелась. Поле битвы чистое. Похоронная команда сделала своё дело. Пылинки пали и уплыли неведомо куда.
   В ярком свете передо мной предстал истинный облик её победы. Вылизала, выдраила всё до блеска и гордится собой, а я вот в горьком одиночестве. Чистота режет без ножа, выковыривает остатки интереса к жизни. Блин, так я могу совсем свихнуться.
   Лицо толстожопки сияет ярче пола, потолка, синей звезды на знамени. Наподхалюзничала, набедокурила... Подтянув по привычке локтями трусы, она выключила свет и ушла, заперев на замок дверь. Золотистые стрелки показывали без двадцати минут шесть.

30
   Как только толстуха щёлкнула выключателем, я поняла, что глазок видеокамеры может снять теперь только сплошную ночь. Я видела, как в окно заглядывали пушистые снежинки и, пугаясь темноты, летели прочь. Я не боялась ночи, даже ранней такой; наоборот, меня утешало, что зрачок, который должен видеть, ослеп, в то время как передо мной крутилась, нервно вздрагивая, юркая длинная стрелка. Она с железным постоянством откусывала секунды и никак не насыщалась. Её единообразный ход воскрешал в памяти сегодняшнее побоище, и я была бы рада ничего не слышать. В ушах стоял вскрик тех, что успели пикнуть, и тех, что не успели: моё воображение сделало это за них.
   Блин, и как избавиться от этого наваждения да хоть немного передохнуть?

31
   Звякнул вставляемый в дверь ключ. Не иначе, забыла что-нибудь толстожопка. Нет, та сразу бы открыла, а этот ключ в скважине ёрзал совсем в другую сторону. Я давно научилась различать входные тонкости. Орудовать ключом мог пострелёныш, влекомый животными инстинктами к компьютеру. Только где он раздобыл ключ, упрятанный толстухой в один из карманов?
   Ключ пошёл в обратную сторону, и дверь мягко отворилась. Воровато озираясь, перешагнул порог кудрявчик, захлопнул за собой створку. Вторая крепилась наглухо, не помню, чтоб её открывали. Чего его нелёгкая принесла? Раньше являлся, если тут находилась его дородная половинка, и целовал в губы, не стесняясь камеры. Приносил и уносил лестницу и ведро с водой.
   Поздновато припёрся, половинка-то тю-тю... Разминулись.

32
   Кудрявчик держал что-то под мышкой, завёрнутое в газету. Он лупнулся на камеру. Я встретила взгляд и встревожилась. В его глубине барахталось нездешнее, как будто компьютерное, когда перед монитором сидел сорванец. «Как бы не углядел меня», - родилась нехорошая мыслишка и тотчас скончалась. Что он мог сделать без лестницы и пылесоса!
   Я цепко держалась за свой насест и неотрывно наблюдала за ним.

33
   Кудрявчик запер дверь изнутри и оставил ключ в скважине. Блин, темнота для него как Богу свечка. И пришёл он не для того, чтоб меня доконать. Компьютер тоже не нужен. Его устраивала ночь, испугавшая снежинок. Зрение не хуже, чем у кота. Так уверенно сигнул в угол! А там торчит бело-синее знамя. Иудофоб. Сейчас сорвёт, растерзает в клочья, спрячет их в пакет и смоется. Только нет, сначала стал разворачивать свёрток. У меня промелькнула догадка: хочет растерзать знамя над газетой и не тратить время на сбор ошмётков.
   Пока шелестел бумагой, я разглядела, что заявился он босиком, поэтому шаги в коридоре не были слышны. Стрелки показывали тридцать минут седьмого: час назад ушла его дородная половинка.

Октябрьская радуга

Прошел октябрьский ливень, выглянуло солнышко - и тут же в горизонт уперлась многоцветная радуга.

Profile

gavrds
Дмитрий Сергеевич Гавриленко
Website

Latest Month

December 2017
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31      

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow